Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 38)

При ярком свете одного из светильников, освещавших просторную залу с зеркальными стенами, моему изумленному взору предстало многочисленное собрание окутанных белыми покрывалами людей. Они сидели в низких креслах, поставленных на неком возвышении, и тут же находился, очевидно, глава общества. Перед ним стоял стол, на котором были книги, распятие, кинжал, кубок[146], а также некоторые неизвестные мне предметы. Под другим светильником я заметил предназначенное мне пустое кресло. Несколько мгновений собравшиеся хранили торжественное молчание, и только после того, как мои провожатые вновь заняли свои места, человек, сидевший напротив меня на возвышении, встал.

Он подошел к столу, все еще окутанный покрывалом. Но тут он наконец откинул его со своего лица. Что за величаво-прекрасная, несказанно притягательная внешность, исполненная небесной доброты, в сочетании с отпечатком горького опыта! Чистый, парящий над земным бытием взор и ясный лоб, незамутненный повседневными хлопотами. Казалось, в старце этом сосредоточился неколебимый замысел нового мироустройства, совершенный образ высшей человечности. Я мог бы преклонить колена перед его величием и молиться на него.

— Ты пришел сюда, Карлос, чтобы познакомиться с нами, — заговорил он мягким голосом.

Молчаливо я выразил свое согласие.

— Так разоблачитесь же, братья!

Все собравшиеся откинули с голов покрывала. Неописуемо волнующая сцена! Лица их были полны апостольского достоинства. Тут же находились старик и мой добрый Якоб. Я готов был увидеть в них вновь обретенных друзей. Но во взгляде каждого сквозила сумрачная серьезность. С тревогой ожидали они продолжения разговора.

— Чего ты хочешь от нас, Карлос? — вновь заговорил старший.

— Ты только что сам сказал, почтенный отец: я хочу познакомиться с собравшимися.

— Чтобы к ним присоединиться?

— Я, как всякий человек, имею прирожденные обязанности; если они не будут тобой нарушены, тогда я твой.

— Каковы же эти обязанности?

— Любить людей, делать добро каждому, кого бы ни встретил, прощать ненавидящему и быть благодарным тому, кто ко мне добр.

— Любить каждого человека?

— Да, отец.

— И это обязанность, которую ты стремишься исполнять вопреки обстоятельствам и наперекор собственному рассудку и влечению сердца?

— Противостояние обоих последних оказалось бы тут бессильно.

— Тогда ты непригоден для нашего Союза. Уведите его, братья!

— Не отвергай меня так скоро, отец. Скажи мне поначалу, чего ты от меня хочешь и чего требует Союз от братьев. Клянусь тебе, что буду откровенен и, если возможно, стану принадлежать тебе всецело.

— Мы ничего от тебя не требуем, Карлос, кроме того самого, на что ты, по собственному утверждению, не способен. Чтобы нам принадлежать, ты должен быть свободен от всех привязанностей, которые для людей священны. В мире нам принадлежит лишь одиночество. Задуши родного отца, воткни любящей сестре в грудь кинжал — и мы примем тебя с распростертыми объятиями. Если же общество людей от тебя отвернулось и ты, преследуем законом, причислен государством к подонкам, добро пожаловать к нам. Но слезы человечности мешают нашему Союзу[147].

— О, как это ужасно!

— Почему ужасно? Мы не предлагаем подделок. То, от чего ты откажешься, обретешь ты здесь в миллион крат. Одно-единственное семя принесет богатый урожай. Или для тебя ничто — назвать весь огромный мир своим? Или это невыгодная, нечестная сделка — взамен сестры обрести тысячу братьев? И не стоит ли пролить одну каплю крови из своей собственной груди, чтобы спасти миллионы людей?

— Я слышу твои слова, святейший отец, но не могу их постичь.

— Несчастный! Принадлежи тогда праху, порожденье которого ты есть. Твои незрячие очи не могут увидеть свет, и сердце твое истает в тоске убогой жизни.

— Почему ты отказываешься от меня? Я не отвергаю твоих слов, но пытаюсь их понять. Как могу я, будучи в изумлении, отречься от истины, которая до сих пор направляла ход всей моей жизни, чтобы всецело предаться новым истинам, не зная, куда они ведут? Ознакомь меня со священными основами твоего Союза и затем испытай, гожусь ли я в ученики.

— Ты искал нас, дон Карлос. Ты побудил нас предстать перед тобой с открытыми лицами. Но обдумал ли ты возможные последствия того, что ты увидишь нас без покровов, но откажешься к нам примкнуть? Иной свет так ярок, что убивает. Понимаешь ли ты, что довольно одного слова, чтобы навеки выхватить тебя из хода обыкновенных событий или, по крайней мере, заставить забыть о тебе людей, которые, как ты мнишь, видят пользу в твоем существовании?

Последние слова старик произнес с горячностью, и на лице его проступил румянец.

— Понимаю, очень хорошо понимаю, святейший отец, — отвечал я дерзко, сохраняя самообладание. — Я сам на это решился. Когда счастье изменило мне и все надежды мои развеялись, я перестал чего-то ждать от жизни, которая, как оказалось, мне не принадлежит. Я равнодушно отношусь к тому, над чем не имею полной власти. Охотно отдаю я все, что от меня требуют по справедливости. Но если не по справедливости? У меня есть друзья, отец.

Все собравшиеся побледнели при этих словах.

— Как, злодей! — воскликнул мой провожатый. — Ты предал нас?

— Я не мог вас предать, поскольку вы мне не доверялись. Придя в полное замешательство от всех приключившихся со мной событий, однажды поделился я моими предположениями о вашем Союзе с одним другом, который помог мне осознать всю их туманность, так как сам имел более отчетливые представления. Разве не могу я высказывать свои мысли вслух? Разве стремление прояснить тьму, которой вы меня стараетесь окутать, есть предательство?! И что же? Вторгся ли я в ваш Союз силой? Не вы ли сами, посредством вашего влияния, впутали меня в эти обстоятельства? Когда я расставался с людьми, которые находились рядом и возлагали на меня свои ожидания, допускал ли я мысль о том, что, возможно, они уже не увидят меня вновь? Моя семья непременно хватится меня. Вы знаете моего отца. Взвесьте же, какая вам грозит опасность в случае моей смерти. Мне обещали свободу в вашем Союзе и также вне его. Так горе вам, если вы нарушите первый же свой обет!

Когда же я намекнул на то, кому поверил свою тайну, все присутствовавшие успокоились; наконец к ним вернулось прежнее самообладание, и с возрастающей невозмутимостью взирали они на мое прорвавшееся беспокойство и досаду, чьи грубые силки еще никогда не подступали ко мне столь близко. Моей жизни ничто не угрожало; я мог это чувствовать вполне, но мне было больно столкнуться с угрозами там, где я ожидал встретить любовь. С усилием удалось мне подавить неприязнь слишком естественную, ибо для нее было немало поводов.

— Тебе нечего бояться, Карлос, — вновь заговорил старший. — Станет ли принуждать тот, кто действительно любит? Через час ты уже вновь будешь свободен; но выслушай, что я хочу тебе сказать.

— Я готов прилежно учиться, отец.

— Ты знаешь наше отечество. Даже ты, где бы ни находился, чувствуешь себя недовольным. Все сословия перемешаны, а вернее, слиты в одно, которым управляют деспоты. Народ пребывает в самом жалком рабстве. Нужда сплотила это общество воедино, и гнет скрепляет его узы. Необходимость сделала этих людей замкнутыми и одинокими; эпоха умудрила их. Опыт подводит их все ближе и ближе к принятию необходимых мер. Для Союза избираются лучшие умы нации, и они, всецело доверяясь его тайне, предаются ему полностью и чувствуют себя счастливыми.

— И цель Союза всегда остается великой?

— Великой, как мир. Все страны становятся нашими благодаря братьям. Здесь же находится тайное средоточие всех наших сил.

— Итак, ваша цель — власть над всем миром?

— Наша цель — счастье всего человечества при его общем управлении[148].

— Каковы же средства ее достижения?

— На этом столе ты видишь их символы. Вера — либо кинжал или яд.

Я содрогнулся.

— Чего ты испугался, наш новый брат?

— Испугался? Я всего лишь вспомнил. Ужасная, карающая тьма застилает мне глаза. Я имел супругу, нежную супругу. Вы пишете кровью. Крест — это ваш знак. О, будь же проклят, навеки проклят ваш Союз! Вы отняли ее у меня!

— Карлос, ты безумствуешь.

— О, ты заблуждаешься: моя ярость холодна и ум мой ясен. Хватит ли у вас мужества признать, что вы убили Эльмиру?

— Карлос, я клянусь тебе предвечным Богом, этой ужасной и таинственной пещерой и этим крестом и кинжалом, что мы не убивали ее.

— Простите же мне, святейший отец. Сие злодеяние приводит меня в отчаяние.

— Мы поможем тебе отыскать убийцу.

— Вы мне обещаете?

— Да, обещаем.

— Так возьмите же меня. Я хочу принадлежать вам всецело, не распоряжаясь собой. Скажите, что я должен делать?

— Ничего иного, как только оставить все сомнения, довериться всецело нашим узам, блюсти наши предписания и исполнять предназначенную роль. Кинжал и яд — услада человечества. Из погребальной урны одного вырастают тысячи новых жизней. Если это требуется для счастья человечества, пусть падет единственный, будь он даже монарх![149]

Заметьте, любезный граф, как ловко подвели они меня к тому, чтобы полностью и неослабно забрать себе в руки. Они искусно изучили все мои страсти и подстегнули их — оставалось только как можно раньше приучить меня к мысли о моей роли. Хитрость их состояла в том, чтобы, наведши меня на эту мысль, искусно отвлечь от нее. Будучи достаточно взволнованным, я не смог догадаться о ее подлинном значении. Но для этого еще не настало время. Воображение мое еще не могло вырваться из тесного круга привычных представлений, присущих мне как дворянину и жителю моего отечества, чтобы постичь вполне их затеи или хотя бы только составить о них беглое представление. Поэтому я был потрясен, обнаружив некую персону, о которой я никогда не отваживался сознательно помыслить. Достаточно было одного только сказанного ею слова, чтобы расстроить все их хлопоты, распустить обширную сеть их тайных замыслов, заставить их самих запутаться в искусно расставленных для меня силках. И, несмотря на то что я находил себя достаточно ловким, притом что не желал казаться таковым, вскоре они обнаружили это, чем, собственно, себе навредили. Обе стороны желали обманывать и были обмануты: мои противники собирались перехитрить меня, но их перехитрили обстоятельства.