Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 137)

Традиции мистического общения с духами уходят в позднюю античность. Перед тем как начать роман, Шиллер читал сочинения древнегреческого писателя и философа Лукиана Самосатского (II в. н. э.). В них высмеивалась мода на магию, охватившая людей на пороге новой эры. Лукиана перевел и издал один из веймарских литературных корифеев К.-М. Виланд. В некоторых романах Виланд обращался к античности и ее философским отражениям (выстраивая сатирические параллели к современности). В одном из его романов повествовалось о Перегрине Протее, маге и фокуснике античности. Упоминался у Виланда также философ из Малой Азии Аполлоний Тианский (I в. н. э.), которого считали чудотворцем. Шиллер близко общался с Виландом, в журнале которого «Немецкий Меркурий» обсуждались темы мистического шарлатанства и происков тайных обществ. Это были модные литературные темы, сохранявшие отчетливый политический привкус. Отметим, что случайно или нет, но отдельное издание романа Шиллера увидело свет именно в год начала Великой французской революции.

В романе интриги тайного общества увенчались успехом. В конце второй книги граф фон О***, выступающий у Шиллера в роли повествователя, узнает, что принц уже посетил католическую мессу. Перед этим принц подвергся искушениям в неком обществе вольных нравов, напоминающем в то же время масонскую ложу, и не выдержал испытания; нравственность его была подорвана. Колебания героя между здравым смыслом и соблазном «тайного знания» вкупе с «естественной магией» привели к победе мистической мечтательности.

В дальнейшем предполагалось, что, лишенный собственной воли, принц совершает преступление, дабы добиться трона. Поскольку роман не был завершен, мы не знаем, как бы соединились сюжетные ходы и сложились судьбы героев. Неясна функция Бьонделло, секретаря принца. Неясно, был ли «сицилианец» тесно связан с «армянином» или тот воспользовался его фокусничеством. Неясна сама личность этого таинственного «армянина», а также роль прекрасной «гречанки», то ли союзницы, то ли жертвы тайных сил, которые ее и погубили, о чем мы узнаём из десятого и одиннадцатого писем барона фон Ф*** к повествователю.

Замысел «Духовидца» возник в 1786 году и развивался, как уже говорилось, параллельно работе над «Дон Карлосом». В это же время создаются «Философские письма» — результат переписки Шиллера с его ближайшим другом Готфридом Кёрнером. И в этих письмах мы находим обсуждение духовного кризиса, переживаемого человеком на исходе эпохи Просвещения, — утраты оптимистического мировосприятия, крушения прежних идеалов, потери почвы под ногами, что по-своему отразилось и в проблематике «Дон Карлоса», и в судьбе принца из романа «Духовидец». В конце 1780-х годов Шиллер обращается к исторической науке и к ее преподаванию (в 1789 году благодаря Гёте он получает кафедру в Йенском университете). Одна из излюбленных идей Шиллера — нравственный смысл истории, взаимоотношения властителя и народа, нравственное право монарха на власть. Это помогает увидеть еще один важный аспект замысла «Духовидца», а именно проблему человека, который недостоин власти. Принц у Шиллера возмущается родственником, преградившим ему путь на престол: «Разве вы поклонились бы ему на улице, если б судьба не сделала его вашим господином? Клянусь Богом, великое дело носить корону!» (с. 80 наст. изд.). Однако эти слова можно отнести и к нему самому. Противоположный образ — образ правителя, достойного быть царем независимо от происхождения, будет создан поэтом позже, в также оставшейся неоконченной трагедии из истории русской Смуты «Димитрий» (1805). В появившейся через двадцать лет трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» присутствует тот же самый вопрос, который ставят перед нами Шиллер и принц из «Духовидца»: что должно лежать в основании власти — сакральность титула, трона или человечность и сила духа?

Работа над романом шла нелегко, хотя появление отрывков из него в журнале «Талия» (1787, книжка 4; 1788, книжки 5 и 6; 1789, книжка 7) было встречено с большим интересом. А Шиллер то приступал к роману, делясь мыслями о нем с Г. Кёрнером и культурологом И.-Г. Гердером, с которым обсуждал философскую сторону замысла, то бросал перо, раздраженно сообщая другу: «Проклятому “Духовидцу” я до сих пор не могу придать интереса; какой демон внушил мне мысль о нем!» (письмо к Г. Кёрнеру от 6 марта 1788 года)[326]. И в другом письме (от 17 марта): «“Духовидец”, над продолжением которого я сейчас работаю, подвигается плохо; плохо, и я ничего не могу поделать: мало бывает занятий <...>, при которых так сознавал бы преступную трату своего времени, как при этой пачкотне. Но за нее заплатят <...>»[327].

Поэта тревожит отсутствие продуманной до конца фабулы, необходимость отдавать в печать куски незавершенной рукописи и, так сказать, на ходу плести сюжет далее. Спешка и мысли о гонораре (совсем небогатый поэт постоянно нуждался в деньгах) мешают творчеству. Шиллер рассказывает Кёрнеру. «<...> над продолжением “Духовидца” мне пришлось больше поломать голову, чем над началом; нелегко было внести план в произведение, его лишенное, и тем снова связать множество разорванных нитей» (письмо от 15 мая 1788 года)[328].

Шиллер высчитывает, сколько еще книжек «Талии» можно будет снабдить «Духовидцем» и насколько велико должно быть отдельное издание романа, включая развязку. «Это издание, — пишет он Кёрнеру 1 октября 1788 года, которое составит едва ли меньше двадцати пяти листов (для такого количества у меня материала вполне хватит, а у публики, надеюсь, вполне хватит любопытства), пойдет на покрытие долга <...>»[329]

Но философский разговор, завязавшийся между принцем и бароном и описанный в четвертом письме барона к повествователю (часть вторая романа), оживил внимание Шиллера к своему нелюбимому детищу. В рассуждениях принца о его праве на личное счастье даже за счет отказа от «чистейшего источника» возвышенных гуманных идеалов и от «чрезмерно пытливого ума» (с. 58 наст. изд.) отразились — в искаженном виде, потому что таков этот характер, — мысли автора о противодействии судьбе, о высокой миссии человека в мире и обществе. Стихотворение «Резиньяция», шедевр философской лирики Шиллера, также касалось существеннейшего вопроса о том, принимать или не принимать мир таким, как он есть, во всей его противоречивости и трагизме, — это стихотворение было помещено во второй книжке «Талии» за 1787 год; в третьей и четвертой появились отрывки из «Дон Карлоса», и там же, в четвертой книжке, стал печататься «Духовидец».

В эпистолярном обсуждении с Кёрнером содержания романа Шиллер разворачивает небольшой трактат о своем «непокорном» детище.

Если бы «Духовидец» сам по себе до сих пор интересовал меня как целое [, — пишет он 9 марта 1789 года, —] или, вернее, если бы мне не пришлось отправлять его по частям раньше, чем успел созреть во мне этот интерес к целому, то наш разговор, конечно, был бы дольше подчинен этому целому. Но так как этого не случилось, то что же я мог еще сделать, как не сосредоточить силы своего сердца и на подробностях, и чего еще при таких обстоятельствах может требовать от меня читатель, кроме того, чтобы я занял его интересной темой, изложенной не без мыслей? Но где ты, по-моему, стал на неверную точку зрения, это в своем мнении, будто образ действий принца должен объясняться его философией. Он должен вытекать не из его философии, а из его неуверенного положения между этой философией и культивированными им прежде чувствами, из недостаточности этого рассудочного знания и из происходящей отсюда беспомощности его существа <...>. Его философия, как ты сам нашел, не имеет цельности, ей не хватает последовательности, и делает его несчастным, и от этого несчастья он пытается бежать, приблизившись к обыкновенным людям.

Шиллер видит у своего героя недостаток моральной силы: «Положение, например, что нравственное поведение определяется только большей или меньшей энергией, кажется мне, освещено с разных сторон и доказано довольно основательно». Впрочем, он признается, что авантюрный жанр для него нов: «<...> я сам, никогда не читающий и не читавший ничего в этом роде, должен был извлекать все из самого себя», — и прибавляет: «Вообще же, я на этой работе учился, а это значит больше, чем получать по десять талеров за лист»[330].

Роман, напомним, остался неоконченным. Впечатление, что фабула оборвана намеренно, что так было задумано автором, обманчиво — оно навеяно общей атмосферой таинственности, ожиданием приема обрыва действия в неожиданном месте, свойственного готическому роману. Интересы Шиллера, историка и мыслителя, заставили его отойти на время от литературных занятий, а когда во второй половине 1790-х годов поэт вернулся к ним, незавершенный «Духовидец» оказался пройденным этапом. Детективная интрига уже не могла в достаточной степени выразить ту грандиозность противостояния между личностью и судьбой, для которого Шиллер нашел исторические сюжеты в своей поздней драматургии (трилогия о честолюбивом полководце Валленштейне, «Орлеанская дева», «Мария Стюарт», «Вильгельм Телль», «Димитрий»). Отвечая в 1800 году на просьбу довести «Духовидца» до конца, поэт признавался: «<...> мне легче было бы написать совсем новый роман, нежели закончить этот старый»[331].