Фридрих Хеер – Священная Римская империя. История союза европейских государств от зарождения до распада (страница 88)

В 1782 г. народ получил удовольствие от впечатляющего зрелища «Каносса наоборот», коим была поездка шестидесятипятилетнего папы Пия VI в Вену с целью лично просить у императора прав церкви, как понимал их Рим. За несколько дней до его приезда профессор канонического права в Вене Эйбель опубликовал памфлет «Что такое папа?», который он написал по просьбе императора. В нем он заявляет, что права, которыми пользуется Наместник Христа на земле, принадлежат не только папе, но и распространяются на всех епископов как преемников апостолов; папа лишь олицетворяет целостность церкви. (Эти суждения и темы по-прежнему фигурировали в повестке дня Второго Ватиканского собора в 1964 г.) Придерживаясь и старой, и более новой (янсенистской) традиции, Эйбель далее утверждает, что глава государства получает власть напрямую от Бога и имеет право и обязанность направлять и контролировать деятельность церкви. Мы можем вспомнить, что накануне Тридцатилетней войны Мельхиор Гольдаст оказал такую же услугу Священной Римской империи с помощью своего собрания преданий и источников. Папа римский получил очень мало от своей встречи с императором, но был благодарен и за это. Иосиф добился своего по всем вопросам, которые он считал ключевыми для своей власти. Папа пообещал, например, что венгерские епископы будут исполнять указы императора. Предложение Иосифа сделать одного из племянников папы князем империи было принято им благосклонно.

Поездка папы Пия VI в Вену имела продолжение в следующем году. Рождественским утром 1783 г. святой отец собирался принять короля Швеции на аудиенции и подготовил речь, подходящую для правителя-протестанта. Он поднялся со своего трона и, к своему удивлению, обнаружил перед собой императора Иосифа. Как сообщил Иосиф Кауницу: «Я был в Риме, и мой приезд произвел эффект разорвавшейся бомбы». Во время своего пребывания Иосиф нарочно вел себя как благочестивый католик, рьяно посещая церкви. Его спутником в этих посещениях был король Швеции Густав III, приехавший уже к этому времени и вынужденный стоять рядом с Иосифом на коленях, нравилось ему это или нет. Император был решительно настроен доказать Риму, что он не Антихрист и не варвар – и даже не новый Лютер. Население принимало его с воодушевлением.

Иосиф охотно участвовал в таких комедиях, когда приезжал в другие регионы Европы, например Францию и Россию. Это помогало ему защищаться от одиночества и постоянно преследовавших его тревог. Его связи с Фридрихом Великим, Екатериной II и, прежде всего, Парижем эпохи Просвещения только усиливали его тревоги. Он понимал, что Европа пришла в движение, и, вероятно, спрашивал себя, какой шанс есть у его монархии перед лицом России и Пруссии и народов в состоянии нарастающего брожения. За четырнадцать лет до начала Французской революции Иосиф уже предвидел ее из Вены и предупреждал свою сестру Марию Антуанетту: «Революция, если тебе не удастся предотвратить ее, будет ужасающей».

«Происходит революция в моем организме», – написал Иосиф, будучи смертельно больным, своему брату Леопольду. В Нидерландах и Венгрии поднялись волнения. Его попытка предотвратить революцию сверху оказалась провальной. Венгерские аристократы изгнали из страны имперских землемеров и в кострах сожгли императорские указы, распевая «Марсельезу» и Зa ira (на латыни), пока они горели. Контрреволюция маскировалась тем, что говорила на языке революции. Венгерское восстание 1956 г., как и венгерские восстания в XIX в., было поддержано и глубоко реакционными элементами, и теми, кто выступал за развитие и кого действительно волновали вопросы свободы и прогресса.

Император Иосиф II умер в тот самый момент, когда Французская революция превратилась в европейский пожар, который не мог не затронуть Священную Римскую империю. Император Иосиф не испытывал особых чувств к империи, а его политика по отношению к церкви привела его к еще большему отчуждению от католических территорий. Последние десятилетия истории Священной Римской империи были омрачены противоборством Австрии и Пруссии, а на западе – вновь возникшей угрозой со стороны Франции, символом которой были уже не лилии Бурбонов, а революционные кокарды.

Граф де Балкли, который в 1772 г. был послом французского короля при постоянном рейхстаге в Регенсбурге, описывал le corps germanique как, возможно, самую сложную структуру из когда-либо существовавших. Задачей французского посла, как и задачей всех его предшественников со времен Тридцатилетней войны, было следить за делами Германии и предупреждать рейхстаг в случае посягательств на его власть со стороны императорского двора. Франция по-прежнему была защитницей свободы Германии: как с самодовольной гордостью замечает де Балкли, «немцы доброй воли признают, что заслуга в создании немецкой Конституции, по сути, принадлежит кардиналу Ришелье».

Имперская Конституция состояла из десяти базовых компонентов: Золотой буллы, все еще считавшейся основополагающим законом, Concordata nationis Germaniae, Ewigen Landfrieden, Вормсского Reichsmatrickel, Reichessexekutionsordnung, обещаний, данных императорами при их избрании (Wahlkapitulationem), Вестфальских договоров, имперских мирных договоров, заключенных в XVII и XVIII вв., и Reichsabschiede (решений, принятых имперским рейхстагом до временного прекращения его работы).

Империя была не государством, а системой отправления правосудия. Лейбниц очень ясно высказывается по этому вопросу. Великий протестантский правовед XVII в. Сэмюэль Путендорф уже подчеркивал эту судебную функцию как главную задачу империи, превосходящую по своей важности любое аккумулирование власти. Существовали три суда высшей инстанции, отправлявшие правосудие: Reichskammergericht, Reichshofrat (после подписания Вестфальского договора эти две инстанции стали равны, и истец решал, куда подать иск) и имперский рейхстаг, который выступал в роли апелляционного суда последней инстанции. «Есть лишь три места, – утверждает Пюттер, – где единство империи все еще на виду: Вена, где заседают имперский суд, Reichshofrat и Reichsvizekanzler; Регенсбург, где находится имперский рейхстаг; и Вецлар, где заседает Reichskammergericht».

Reichskammergericht состоял из католиков и протестантов в равных частях. Членами Reichshofrat были шестеро протестантов и восемнадцать католиков – все назначенные императором. Это был суд высшей инстанции для представителей немецкой аристократии, здесь слушались ленные иски и рассматривались вопросы управления и состава империи. Это был орган императора как высшего судьи в империи.

Иосиф II настойчиво требовал более быстрого исполнения многих действий, которые годами оставались в подвешенном состоянии. Как молодой адвокат, защищавший интересы подсудимых в Reichskammergericht, Гёте был знаком с изощренными процедурами в этих судах; неудивительно, что его Мефистофель высмеивает судебную систему, которая преимущество превращала в препятствие. Тем не менее три суда высшей инстанции продолжали делать свой позитивный вклад до самого конца империи и благодаря своей беспристрастности пользовались высокой степенью доверия. Самым большим их успехом было то, что они не давали маленьким территориям и владениям, напрямую зависимым от империи, быть поглощенными более крупными государствами. Эти мелкие владения, графства, княжества, имперские города, «которые расчертили империю, как сетку», благодаря своему разнообразию сохраняли культурно продуктивный мир старой империи.

Этот культурный мир еще приносил плоды; это был питомник свободного творческого духа – Лессинг и Виланд, Шиллер и Гёте, Гёльдерлин, Гегель и Шеллинг – их появление ознаменовало весеннюю пору интеллекта в конце XVIII и начале XIX в. Насмешник Виланд – сын эпохи Просвещения (чью иронию и силу мы лишь теперь начали снова ценить) в свои преклонные годы удостоил высокой похвалы старое имперское устройство, которое, по его мнению, гораздо в большей степени было проводником к человеческой культуре и свободе, чем французская демократия. Империя не была умирающим трупом, «она обеспечивала каркас для величайшего и самого свободного культурного процветания, когда-либо выраставшего из немецкой земли».

Двое великих академических юристов – специалистов по конституционным вопросам того времени Иоганн Якоб Мозер и Иоганн Стефан Пюттер (оба протестанты) полностью поддерживали имперское устройство. Уже в 1801 г. Карл Эрнст Адольф фон Хофф – молодой эксперт, очень критически относившийся к вырождающемуся государственному устройству своего времени, заметил, что, если бы старое государственное устройство сохранилось «в форме, представляемой нам нашими лекторами по конституционному праву, мы и сейчас были бы самыми счастливыми людьми на земле». Немцы были «счастливы» лишь на груди старой империи; при порядке, который был бесконечно сложен и изменчив, они постоянно бурлили разногласиями и спорами. Новое государство (XIX–XX вв.) перенапрягало немцев, требовало от них слишком многого и развратило их политическое воображение с самого начала.

Имперский рейхстаг был неуправляемым и громоздким институтом власти. Давка и неразбериха удивили леди Мэри Уортли-Монтегю, когда она посетила Регенсбург со своим мужем в 1716 г. Последний рейхстаг, работавший по старинке, был распущен в 1654 г. До этого времени рейхстаг собирался только на короткие заседания и завершал свою работу изданием указа (Reichsabschied), обязательного к исполнению для всех государств империи. С 1663 г. рейхстаг заседал в Регенсбурге как постоянное собрание сословий. На этом собрании Пруссия стремилась быть антиимператором (слово, которое восходит к Кауницу и младшему Тра-уттмансдорфу). Мирабо однажды заметил, что Пруссия вообще была не государством, а армией. На этом последнем этапе Пруссия в целом действовала как представительница более крупных княжеств, император – как союзник более мелких, часть которых были крошечными. Реальное достижение имперского рейхстага было «пассивным»: «имперский рейхстаг Германии гарантировал до 1803 г. политическое выживание даже самым крошечным княжествам империи».