Фридрих Хеер – Священная Римская империя. История союза европейских государств от зарождения до распада (страница 19)

Григорий стоял за веру в Петра во всей ее полноте и довел дело до полного завершения. В письме к королю Ирландии Тердельваху он заявляет, что Иисус Христос поставил святого Петра выше всех королевств в мире; преемник святого Петра имеет право низвергать королей. «Проклят будет тот, кто хранит свой меч от крови» (Книга пророка Иеремии, глава 48, стих 10) – эту цитату Григорий любил использовать против королей – мирских правителей. И снова апостольская и королевская власти идут рука об руку, как солнце и луна. Сан священника соотносится с властью короля, как золото и свинец. Король обязан своей должностью дьяволу, который заставляет людей покидать путь праведности, и король поставлен лишь как слуга церкви, чтобы наказывать грешников. Хорошие короли во все времена выражают повиновение церкви. Короли, не повинующиеся ей, – это дурные короли, слуги дьявола. Король «полезен», когда он с помощью меча добивается того, что велит Римская церковь. Рукоположение ставит самого скромного священнослужителя выше любого мирского правителя. Экзорцист – это более чем император, он духовный император – spiritualis imperator. Выступая против всего «мирского» и достойного порицания, Григорий использовал древние верования, пропитанные магией. Мирские правители, а в их число входил Генрих IV (в глазах Григория он был всего лишь «немецким королем»), спонсируют порочные материальные вещи и дурной мир женщин. Равенство между «мирским», «немецким» и «порочным», вероятно, сформировалось в голове Хильдебранда во время его ссылки в Кёльне, где он столкнулся с великолепием и пышностью немецкой имперской церкви – великолепием, которое позднее оттолкнет Бернарда Клерво. Что же до «мирского» короля, то он казался олицетворением всего этого.

Борьба против «безбожного материализма» (которая все еще имеет политический подтекст) во времена Григория была направлена прежде всего против «мирского» короля, «мирского» духовенства и светских людей. Идея Григория состояла в том, чтобы обратить и белое духовенство, и мирян в монахов.

Современная католическая мораль все еще по своей сути монашеская; грехи, в которых исповедуется мирянин, в основном плотские, грехи священнослужителей, давших обет безбрачия. В своем стремлении навязать церковный целибат и оторвать духовенство от их привязанности к «крови и земле» Григорий заложил основы структур, которые и по сей день остаются частью жителя Европы и римского католицизма. Само собой разумеется, что на протяжении веков после Григория и до расцвета Контрреформации священники (и епископы) продолжали жить со своими наложницами, папы и прелаты продолжали плодить великородных бастардов, отдельные представители которых делали историю. Тем не менее целибат оставался целью, чрезмерной целью, и попытка установить его запустила цепную реакцию: был ли заряд положительным или отрицательным, зависит от точки зрения наблюдателя.

Целибат создал церковнослужителя-активиста. Церковник, изолированный от мира, был готов дойти до края земли, чтобы проповедовать Евангелие по приказу папы или своего церковного начальства и сгореть, выполняя это задание. Этот специфически западный динамизм – зачастую он чужд духу восточной церкви – тесно связан с целибатом.

Там, где сексуальное влечение успешно сублимируется, целибат заставляет человека желать жертвоприношений и способен на всеохватывающую благотворительность. Посредством целибата могут развиваться характеры священников-отцов, что в напряженные времена приносило многим уверенность, помощь и «наставление».

Целибат также активирует влечения, которые побуждают людей к самонадеянным амбициям, жадности, тщеславию, зависти и сварливости. Необузданная церковная страсть к спорам – ссорам одного ордена с другим, епископа – с кафедральным капитулом, сельского священника – со священником соседнего прихода, богослова – с богословом, одной стороны с другой – с XI в. держала христианский мир в состоянии постоянного беспорядка; как эмоция она связана с сексуальной завистью и ненавистью, которые испытывают давшие обет безбрачия священнослужители к мирянину, живущему полной жизнью.

Какой бы еще она ни была, теология, населяющая «грешный мир» демонами, проповедующая адское пламя и систематически вселяющая страх в христианские души, угрожая адом и дьяволом, – это теология войны и гражданской войны, смерти и разрушения. В наши дни всякий психолог знает о тесной связи между такими элементами, присутствующими в жизни, проживаемой под огромным напряжением, вызываемым целибатом, и безуспешно сублимированным сексуальным влечением.

Григорий VII высвободил огромную энергию, которая, в свою очередь, стала причиной больших беспорядков. Он разжег в Европе больше ненависти, чем любой другой правитель со времен Неронских императоров. Это была ненависть против ненависти. Сторонники Григория приписывали Генриху IV такую порочность, какую только один человек может вменить другому. С другой стороны, Григория обвиняли не только в незнатном и сомнительном происхождении, но и в том, что он расчистил себе дорогу, отравив своих четырех предшественников. Во время спора об инвеституре политическая пропаганда быстро достигла больших высот в клевете и взаимных обвинениях – утверждениях, что врагом овладел дьявол, что он находится за гранью искупления и так далее – точно так же, как это было в ходе последнего противостояния между Фридрихом II и папой, а потом в годы Реформации.

Как законный обладатель ключей от небес, папа-монарх был вне и над законом. По словам Григория, привилегии, жалованные Римской церковью, могли быть изменены или отозваны в любое время, «в случае если возникнет необходимость или это потребуется для большей пользы». Закон позволял папе пренебрегать решениями церковных соборов. Отлученный от церкви король был бесправен. Ересь была государственным преступлением против папы.

В Dictatus Papae – частном заявлении о намерении Григория – мы читаем: Solus uti possit imperialibus insigniis (только папа имеет право на ношение императорских знаков отличия, одежд и символов власти) – эта фраза вставлена как вечное напоминание и пример преемникам Григория.

Григорий VII, необразованный монах низкого происхождения (он также был мал ростом, бледен и непривлекателен), строил планы создать Европейский союз народов в виде одной огромной европейской системы вассальной зависимости, в которой отдельные государства будут связаны со Святым Петром политико-юридическими узами. Он хорошо начал: заявления о повиновении пришли из княжества Капуя в 1077 г., из Далмации – в 1073 и 1077 гг., из Венгрии – в 1074 г., из России – в 1075 г., с Корсики – в 1077 г., из Саксонии – в 1081 г. и из Прованса – в 1081 г. Последним папой, который лелеял эту мечту об объединении народов под руководством папской власти, был Пий XII. Он четко выразил это в 1938 г., когда, будучи секретарем кардинала, присутствовал на Международном евхаристическом конгрессе в Будапеште. Крестовый поход в этом случае был направлен главным образом против России. В письме, адресованном им русскому народу и датированном 7 июля 1952 г., папа Пий XII достаточно последовательно утверждал свою правоту, ссылаясь на Григория VII – папу, который был готов принять русского короля Изяслава и его сына под защиту, предложенную папской властью.

Крестоносные планы Григория указывали два направления: вовне – к унификации всех христианских народов и внутрь – к подавлению еретиков. Он первым придал конкретную форму идее крестового похода: как и Пий XII, он был убежден, что его неотложный долг состоит в том, чтобы вырвать христианский мир из когтей Антихриста. Урбан II, который впоследствии призвал Европу («Европа» сама по себе была концептом, сформулированным папским христианским миром) к Первому крестовому походу, сделал это с прямой ссылкой на Григория VII. Первые призывы к крестовому походу против еретиков прозвучали из уст папы Паскаля II, который в 1102 г. призвал графа Роберта Фландрского и его людей сразиться с «архиеретиком» Генрихом IV.

Небывалое притязание папы на то, чтобы возглавить весь христианский мир – в борьбе с Восточной Римской империей и во всем остальном – повлекло за собой десакрализацию империи и императора: статус последнего должен был уменьшиться до статуса «германского короля», который, как и все другие короли, был законным, только если он выполнял свое обязательство повиноваться преемнику святого Петра.

Генрих IV, который превратился в высокого, симпатичного молодого человека, на раннем и решающем этапе своей борьбы с папой Григорием VII понятия не имел о том, какая демоническая и гениальная личность противостоит ему в лице «лжемонаха» Хильдебранда; и его епископы не могли просветить его. В ходе войн, которыми были заполнены последующие тридцать лет, этот несчастный король был покинут и предан своими церковными и светскими магнатами и, в конечном счете, даже своими сыновьями. Тем не менее он дорос до собственного величия: несмотря на свои многочисленные поражения, этот «король Марк» (Марк – это несчастливый король в стихотворном романе «Тристан» Готфрида Страсбургского) сохранил свое достоинство, подобающее правителю Салической династии, – достоинство, оставившее свой след на камнях Шпайерского собора. Его достоинство было «природным», анахроничным ввиду новых духовности и светскости, которые стали появляться в Европе в разгар спора об инвеституре как неминуемая нечестивая двойственность. Для людей, проживавших в империи, – клерикалов и мирян в равной степени, новая перспектива была ужасающей. «Какое жалкое зрелище являет собой империя! Оно напоминает нам о том, что мы читаем у одного из авторов комедий (Плавта): „Мы все двойники“. И так оно и есть: папы – двойники, епископы – двойники, короли – двойники, герцоги – двойники».