Фридрих Хеер – Священная Римская империя. История союза европейских государств от зарождения до распада (страница 10)

Рассказ Видукинда о поведении Оттона в бою у реки Лех полностью созвучен с этим слиянием в одной личности языческого и христианского. Оттон знал, что в этом бою на кону стоит его спасительная сила как короля. Ее исход должен был доказать, действительно ли он так силен и могуществен, чтобы обеспечить мир своему народу, обильные урожаи земле, славу и бессмертие своим воинам. До самого начала сражения его королевская сила все еще была под сомнением и находилась под угрозой серьезных конфликтов с его ближайшими сородичами и мятежными племенными герцогами. Чтобы убедиться в этом, Оттон призвал к себе на помощь все спасительные силы, которые он знал: святого Лаврентия, которому утром перед сражением он пообещал посвятить Мерзебургское епископство; архангела Михаила – знаменосца империи и небесных воинств, боевые знамена которого пульсировали божественной энергией; святого Маврикия, копье которого король нес в этом бою, тем самым связывая себя напрямую со спасительной энергией, которая исходила от Христа-завоевателя. Святой Маврикий был покровителем города Магдебурга, который Оттон позднее превратит в «столицу германского востока» в процессе использования возможностей, открывшихся после битвы у реки Лех; и он же стал святым – покровителем проводимой Оттоном политики на востоке.

Как только Оттон вооружился для решающего сражения всеми ресурсами, которые «высшие и святые друзья Бога» предоставили в его распоряжение, всемогущие небесные силы привели подкрепления в виде счастливого сотрудничества сил природы – дождя, который прошел ночью и расстроил злонамеренные планы врага, а безоблачное небо и солнечный свет на заре дали «божьему народу» надежду и уверенность. Связь между хорошей погодой и дарующей жизнь силой помазанника Божьего продолжала существовать в умах людей до времен императора Франца Иосифа (как «погода в день рождения императора»). Франц Иосиф унаследовал свой титул «его апостольское величество» от королей Венгрии, власть которых восходила к временам, когда хватка совершавших набеги кочевых вождей над мадьярами была наконец уничтожена: самого могущественного из этих вождей по имени Булчу Оттон I приказал повесить на поле боя в качестве акта десакрализации.

Священная власть самого Оттона, к которой Видукинд присоединяет слова, пришедшие из древности: divinus animus, caelestis virtus, fortuna, constantia, virtus, была доказана его победой на поле боя. В конце, как рассказывает Видукинд, его люди провозгласили его императором. «Это была победа в сражении, которое дало императору его титул, так как в царстве этнологии (наука, изучающая состав, происхождение, расселение и культурно-исторические взаимоотношения народов мира. – Пер.) всегда именно битва, а не происхождение определяет божественный вердикт… сакральное значение победы в сражении отпечатало на руководящей должности императора ее военное происхождение и харизматический характер» (Г. Бойман). Сразу же после сражения началось празднование победы – сакральный пир, объединяющий живых и погибших в общей торжественной церемонии в память о битве. Эта церемония, как пишет монах Видукинд, была проведена secundum errorem paternum, то есть в соответствии c «ложным» обычаем язычников-предков.

Известно, что язычники-венгры или, скорее, их праотцы вступали в контакт с христианством самое позднее с VI в. На момент сражения у реки Лех два самых могущественных мадьярских вождя Дьюла и Булчу уже были христианами. Дьюла, который действовал в регионе реки Тиссы, завез к себе греческих священников и монахов для обращения своего народа в христиан. Булчу, как и Дьюла, был крещен в Константинополе и получил высокий и почетный титул патриция Византийской империи. Также фактом является то, что за несколько десятилетий до этого венгры имели обыкновение вступать в союзы с германскими магнатами, особенно баварскими. Еще в июле 955 г. мадьярское посольство напомнило Оттону о «давней дружбе» между венграми и германцами.

Наложение в современном венгерском языке слов болгарского, славянского и греческого происхождения вместе со словами, заимствованными из церковной латыни, является доказательством напряженных отношений в этот начальный период венгерской истории, когда Византия и Рим боролись за кулисами за главенство над этой ничейной восточноевропейской землей, определяя ее судьбу на следующую тысячу лет. Неотъемлемой частью этого процесса было перемалывание национальных славянских церквей под давлением, с одной стороны, германцев, а с другой – византийцев.

В этом и была трагедия Балкан, что консолидация Германии при Оттоне I произошла в то время, когда военная деятельность Византии тоже достигла своего апогея. В 960–961 гг. (когда Оттон I строил планы развития Магдебурга) Роман II отнял Крит у арабов, которые удерживали его с 823 г. Его преемники оккупировали Киликию и Кипр, и к тому времени, когда эта македонская династия угасла (1028 г.), ее агрессивная политика расширила сферу влияния Византии до самой Армении. В Европе у византийских империалистов были три завоевательные цели: Балканы, венгры с моравами и, наконец, Русь. Превосходящая мощь Византии, которая сокрушила Болгарскую империю на Балканах, в X в. подвела даже Западную Европу под сферу своего внушительного влияния. В X в. английский король будет называть себя в своих хартиях императором, а приблизительно с 930 г. уже принимаются греческие титулы, такие как василевс и монарх (очевидно, чтобы указать на превосходство над reguli и subreguli – различными мелкими королями, правившими в Британии). Эти звучавшие по-гречески титулы, возможно, также обязаны своим появлением англо-византийским торговым связям, которые существовали в тот период.

Рим был слишком слаб, чтобы оказать какую-то помощь болгарским правителям в их поисках защиты от византийского и германского владычества, точно так же как Рим не оправдал ожидания баварских герцогов парой веков ранее. Они тоже надеялись, что Рим поддержит независимость их церкви – а вместе с ней и их политическую независимость – в борьбе с агрессивными франками и в равной степени агрессивной франконской церковью. В сражении у реки Лех именно баварский магнат (Берхтольд) принес мадьярам весть о приближении Оттона. Баварские магнаты использовали мадьяр как своих союзников и партнеров в междоусобицах на протяжении более полувека. Битва у реки Лех фактически стала результатом войны внутри Германии, ее наивысшей точкой.

За год до этого сражения мятежные баварские и лотарингские герцоги и магнаты, действуя через Арнульфа Баварского (отца Берхтольда), достигли взаимопонимания с венграми. Среди восставших был сын Оттона Людольф, который дал Булчу проводников, чтобы привести его во Франконию – регион, где была главным образом сосредоточена власть его отца. В Баварии ситуация была запутана более, чем обычно, потому что между ее герцогом – братом Оттона (уже истощенного долгими годами конфликта с королем) и племянником герцога – Людольфом, вспыхнули раздоры. Видукинд пишет, что даже епископы были в нерешительности, склоняясь к обеим сторонам конфликта.

Весной 955 г. Герольд Зальцбургский был ослеплен по приказу герцога Генриха и помещен в тюрьму в Зебене, Южный Тироль. Последовали встречные обвинения между Генрихом и Людольфом по поводу того, кто из них вызвал венгров.

Свою величайшую победу Оттон завоевал еще до начала сражения: потрясение от вторжений венгров в Богемию и обширные германские территории на протяжении 954 г. было достаточно сильным, чтобы дать возможность Оттону сформировать объединенное войско франков, швабов, баварцев и богемцев. Не участвовали в сражении саксонцы, которых славяне удерживали на Эльбе, лотарингцы, Генрих Баварский (умиравший от раны, полученной на войне с Оттоном) и Людольф. Без этой неожиданной победы во «внутренней политике» сражение у реки Лех никогда не могло бы состояться. Его самое долговременное последствие было того же плана: это сражение определило германский элемент как самый значимый в империи и имперской церкви Оттона.

Культура Каролингов, из которой в конечном счете появилась германская культура Оттонов как созидательная квинтэссенция, была совместным достижением испанских, ирландских, англосаксонских и итальянских интеллектуалов и французских гуманистов (Люпус Ферьерский, безусловно, достоин того, чтобы быть здесь упомянутым). То есть это был труд «блуждающей интеллигенции», находившейся под защитой королевского двора, которой было позволено устно и письменно выражать амбициозные размышления (Скотт Эриугена), интеллектуалов, сознание которых веками отличалось от сознания народа. Положение этих людей было схожим с положением гуманистов типа Эразма Роттердамского при дворе Карла V или французских интеллектуалов при дворах Фридриха Великого и русской царицы Екатерины Великой.

Кристаллизация того, что было германским, оттонским, устранила многие изменчивые и колеблющиеся элементы. Вместо культуры Каролингов с ее придворной академией письма и церковными школами, с ее ирландскими и англосаксонскими интеллектуалами, задающими неудобные вопросы (Вергилий Зальцбургский, например, который размышлял о существовании людей в Антиподах), теперь появилась монастырская и епископальная культура, твердо стоящая на земле. С этого времени и до Карла V немецкую культуру уже не интересовало plus ultra (дальше, вперед – лат.) в этом мире (хотя большой интерес вызывал мир потусторонний).