Фридрих Горенштейн – Попутчики. Астрахань – чёрная икра. С кошёлочкой (страница 53)

Кстати, когда я садился в катер, Томочка как бы невзначай оказалась рядом. В руках её небольшая дорожная сумочка – главным образом, наверно, косметика и предметы туалета. Женщинам подобного рода требуется лишь такой багаж, чтоб заработать на безбедную жизнь, как разбойнику требуется лишь саквояж с парой пистолетов. Надо всё же отдать и ей, как и Ивану Андреевичу, должное. Профессию свою она освоила хорошо. Она сумела исправить своё повреждённое гневом Ивана Андреевича лицо настолько, что замеченные мною ранее недостатки, которые всегда проступают особенно резко в красивой, но огорчённой, плачущей женщине, исчезли бесследно. Не было более даже родинки или бородавочки у ушка. То ли она мне почудилась, то ли была ловко загримирована. А слишком острый носик опять округлился, опять в нём появилась надменность.

Лишь теперь, стоя совсем близко, я заметил, что у Томочки красивый рот с маленькими зубками, которые она полоскала какой-то ароматной жидкостью, чтоб придать особый вкус своим поцелуям. Когда она обратилась ко мне по имени-отчеству, в лицо мне пахнуло свежестью постельного белья. Хотя, думаю, на топком островке, который, очевидно, служил ей традиционным местом свиданий во время пребывания в заповеднике, на топком островке она умела делать своё дело не хуже, чем на свежей постели. И подумалось, что иногда она это делает с жирными, старыми, опьянёнными ухой, икрой и коньяком именитыми гостями. И делает если не с согласия, то с ведома Ивана Андреевича. На последнем не настаиваю. Может, Иван Андреевич не знает или знает подсознательно, что, согласно Фрейду, усиливает мужской напор. Ясно лишь, что всякое нужное Томочке деловое отношение с мужчиной она старается скрепить, как печатью, половым актом. Конечно, Томочка не так наивна, чтоб предположить, что телесная близость сделает чужого мужчину близким. Просто это своего рода акт о неразглашении тайны. У каждого из высоких семья, партийная мораль, незапятнанная анкета.

Может, Томочка в своих расчётах и права, но до известного предела. Подобные расчёты скорее применимы к нам, простым смертным. Слететь же с иерархической лестницы по такому пустяку, как половая связь семейного вельможи с секретаршей, возможно где-нибудь в пуританской Америке, да и то если твой соперник по выборам выложит для обличения аморализма многомиллионный куш. Наказывать за это у нас – значит подвергнуть разгрому значительную часть партийно-хозяйственных кадров. Мне кажется, что Томочка при всей своей хитрости более выдаёт авансов, чем получает назад долг. Вот и сейчас храбрится, благоухает, а ведь обругана, изгнана и, может быть, снята с работы. Но до этого, думаю, не дойдёт. Иван Андреевич таких авансов терять не захочет, а размолвки у них уже бывали.

Катер между тем доставил меня с Томочкой к топкому островку, совершенно пустынному. Точнее, доставил меня. Томочка конспиративно уехала на «Плюс». Однако минут через двадцать, когда я уже думал, что она надо мной просто посмеялась, появилась откуда-то с тыла, одетая вместо платья в лёгкий халатик, очень коротенький, так что её загорелые стройные ноги видны были почти полностью. Безусловно, Томочка знала этот топкий островок, как мадам Помпадур свой салон, все его тропочки, бугорки, места, покрытые сухой травой.

Зачем я шёл за ней? Почему согласился встретиться наедине в этом природном её бордельчике? Ведь я человек не секунды, не минуты, а вечности. Так я к себе относился. Ведь я понимаю обман этой обесчеловеченной секунды, этой обездушенной минуты. Ведь эта секунда, эта минута, может быть, и существует только для того, чтоб сказать мне: ты презираешь Ивана Андреевича с высот своей духовной жизни, а вот свидетель, вот женщина, которая может сообщить о тебе сведения, гораздо более неприятные с духовной точки зрения, чем об Иване Андреевиче. Духовный человек может пасть, пока он в мясе, а не в бронзе. Однако лучше это делать без свидетеля из такого же, как ты, мяса. Возьми в пример святых отшельников, достигших в духе высот чрезвычайных. Зачем превращать эфир в грубую плоть с по́том и запахом?

Может быть. Может быть, то, что написано святыми отшельниками, бесконечно гениальней того, что написано Шекспиром или Пушкиным. Но прочесть этого никто не может. Оно написано белым по белому, духом по духу, жизнью по жизни. А чтоб остался след, надо писать чёрным по белому, грязным по чистому, жизнью по смерти. Но и предельно телесные, несмотря на чванство своё, тоже ведь бесследны. Потому что они пишут чёрным по чёрному, грязью по грязи, смертью по смерти. «Вот в чём разница», – отвечаю я обесчеловеченной секунде, обездушенной минуте. И вот почему, чувствуя грудью беспощадно волнующее остриё Томочкиной груди, я одновременно спиной прислоняюсь к вечности, как к скале. А обезопасив тыл, встречаю Ваала остриём против острия. Страх всегда за спиной человека. Если спине спокойно, влажный жар отливает со лба и щёк, так что голова становится сухой и холодной, как во время здоровой размашистой утренней прогулки.

И тогда Ваал начинает делать ошибки. Томочка не поняла, что её главная сила против меня была в молчании, в молчаливом шелесте её халатика, в молчаливой теплоте её крепких бёдер. Томочка заговорила. Возможно, с сановными партстариками это было правильно. Сперва согласовать текст, потом поставить печати. Но со мной надо было начинать с молчаливых шлепков, к которым текст уж можно просто приписать. При всём своём профессионализме Томочка не учла моей индивидуальности. Индивидуальности человека, сотканного из слов. Это всё равно, как если войти к опытному ювелиру-оценщику и пытаться ему продать кучку фальшивых изумрудов, вместо того чтоб молча приставить ему пистолет к виску.

Впрочем, среди кучки разноцветных фальшивых слов, которые она передо мной высыпала, пытаясь продать их, попадалась и естественная, достоверная, отчасти даже честная галька. Несколько ниже я передам отрывки этого разговора. Здесь скажу лишь, что меня этот разговор чем дальше, тем больше озлоблял. Хитрость в сочетании с глупостью – явление чисто детское. Было такое впечатление, будто ребёнок употребляет матерщинные половые термины, а попытки Томочки стать моей столичной содержанкой выглядели игрой в песочек.

Давно надо бы уйти, но грязный разговор ведь как болото: выбраться из него не так просто, и в грязном разговоре чистых нет. Многим из нас доводилось проваливаться в подобный грязный разговор – одним чаще, другим реже, и чувство после него весьма склизкое, хочется мыться, плеваться, хочется всё переиграть, вырубить топором свои собственные грязные или неумные слова.

Уходя, я видел, что нетронутая мною Томочка ничком упала на траву и громко заплакала, дрожа всем своим стройным телом. Опасный момент! Побежать назад по косогору, потащить плавки вниз по загорелым ногам, обнять, утешая, схватить, извиняясь, и потом, после шлёпанья, молча слушать попрёки и требования. Ещё один шаг, ещё. Прочь рубашка, брюки, и я, голый, достаюсь не Томочке, а волжской воде. Я плаваю долго, заплываю опасно далеко и плыву назад с окостеневшими от усталости руками.

И вдруг – испуг: неужели не доплыву? Испуг, как гиря, тянет меня вниз. И пловец я плохой, а берег в этом месте уходит обрывом. Попробовал встать – захлебнулся. Осматриваюсь. Где-то на горизонте «Плюс». Ещё дальше флагман. Ещё дальше камыш и утки летают. И крикнул. Точнее – из меня крикнуло. К счастью, Томочка ещё не ушла, выбежала, слёзы вытирает.

– Держитесь! – кричит.

Прямо в халатике поплыла. Плавала она хорошо, спортивно, сильными взмахами.

– Только за меня не хватайтесь, а то оба утонем, – говорит.

Опомнился я на берегу. О Господи, за что? Я, правда, человек не слишком религиозный. Особенно после клопов, которые из иконы Николая Чудотворца выползли. Но быть обязанным жизнью своей Томочке – невольно о Дантовых муках подумаешь. Может, не надо было звать на помощь, может, лучше было утонуть?

Лежу на песочке, обсыхаю на солнышке и думаю, что теперь всегда буду помнить: мне Томочка мою жизнь подарила. Ту самую жизнь, которая, по моему мнению и мнению людей моего круга, стоит так дорого. Лежу и страдаю. Вижу, от «Плюса» Томочка на катере понеслась, уехала в Астрахань, в опалу. Начал и я собираться. Натянул брюки – лёгкие они слишком. В чём дело? Бумажника нет в заднем кармане. А вместе с бумажником нет и крупной суммы денег. Жалко, однако сразу легче стало. Улыбнулся по-оскар-уайльдовски и успокоился.

К вечеру над Волгой запахло гречневой кашей. Генералы приехали в сопровождении двух партийных губернаторов – астраханского и горьковско-нижегородского. В своё время Маркс мечтал о дешёвом правительстве, которое создаст коммуну, о правительстве, уничтожившем две самые крупные статьи расхода – армию и чиновничество. Ленин эту мечту комментирует: «Всякий жаждет дешёвое правительство. Осуществить это может только пролетариат». Таковы мысли «кремлёвского мечтателя» из его книги «Государство и революция».

Да, недаром Астрахань исключена из списка «ленинских мест». Астрахань может рассказать о Ленине-Ульянове такого, чего не расскажет ни Ленинград-Петербург, ни Симбирск-Ульяновск Астрахань может объяснить нам не только истоки его личности, но и истоки его человеческих страстей ещё до того, как эти страсти потеряли свою художественную смертную теплоту и стали техническими деталями чёткого часового механизма, управляющего огромной политической машиной.