Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 5)

Он опять помолчал.

- Есаул, даю вам еще один день отдыха, а потом поедем с вами в сопки. Я люблю иногда абсолютно один, без спутников и без кон­воя, для отдыха, вечерами ездить верхом по окружающим военный городок сопкам, но теперь мне хочется изложить во время этих поездок, во время этих моих прогулок кое-какие свои мысли и идеи. Иного времени у меня нет. Так что готовьтесь, есаул, беседы наши будут демонические, - он улыбнулся.

- Ночью в окружении воющих волков будем скакать по лесным полянам, усеянным человеческими костями. Там, в лесу, обитает филин, всегдашнее местопребывание которого я знаю и всегда проезжаю возле. Я, случается, с ним бесе­дую, ведь филин - птица колдунов и магов.

Барон стукнул о пол ташуром и вышел так же стремительно, как вошел.

Едва барон вышел, как доктор тяжело опустился на стул и, дрожащей рукой налив себе стакан, насыпал порошок, выпил.

- Все-таки у него застывшие глаза маньяка, - сказал я, облег­ченно вздохнув, - глаза водянисто-серые, ничего не говорящие, ка­кие-то безразличные, во взгляде какая-то стертость, глаза кажутся не холодными, а просто белесыми.

- Видимо, у него плохо развиты глазные мышцы, чья игра спо­собна придать человеческому взгляду бесконечное множество от­тенков, - сказал доктор.

- Это физиологический дефект, связанный обычно с недоразвитием эмоциональной сферы. Не случайно ба­рон почти не имеет друзей и равнодушно, а то и неприязненно отно­сится к женщинам. Его контакты с людьми односторонние, в ответ­ном отклике не нуждаются. Вы заметили, барон совершенно не за­ботится о производимом впечатлении. В нем нет и тени позерства, впрочем, вы теперь, есаул, назначены как бы душевным приказчи­ком барона, секретарем его идей и мыслей. Это вам может быть интересно как литератору. Я слыхал от подпоручика Гущина, что вы литератор.

- Да, я пишу, но не знаю, смогу ли понять барона даже с его слов. Понимает ли он сам себя? В нем будто чего-то не хватает, именно в нем, это странная пустота в душе, никакими социальными причинами, никакими фактами биографии ее не объяснить, она в глазах… Такие глаза бывают у религиозных фанатиков…

- Не думаю, что он по-настоящему религиозен, - сказал док­тор, - скорей мистик. Надо говорить о мистицизме, окрашенном в политические тона. Не исключено, что он страдает галлюцинация­ми.

- Насчет галлюцинаций, - сказал я, - эта ночная поездка по сопкам, среди человеческих костей, похоже, плод таких галлюцина­ций.

- Нет, к сожалению, это не плод галлюцинаций, - ответил док­тор.

- Сам я в сопках, слава Богу, никогда не бывал, но от солдат и местных жителей известно, что там тела расстрелянных не закапывают, не сжигают, а бросают в лес на съедение волкам. Ходят слухи, что иногда на растерзание хищникам оставляют и живых, предвари­тельно связав их по рукам и ногам. Правда ли это последнее, не знаю, но с наступлением темноты кругом на сопках только и слышен жуткий вой волков и одичавших псов. Вы слышали?

- Слышал, - ответил я.

- Волки эти настолько наглы, - сказал доктор, - что в дни, когда нет расстрела, а значит пищи для них, они забегают в черту казарм. Впрочем, такие дни редки.

Доктор вновь налил себе воды и выпил второй порошок.

- Я слышал, что барон Врангель, тот самый, который ныне сражается с большевиками в Крыму, когда-то был полковым коман­диром барона. Унгерн сказал о нем: острый, пронзительный ум, с поразительно узким кругозором. Очень точное определение.

7. Сцена

Ночь, в которую я впервые сопровождал барона в его демони­ческом отдыхе, поездке по сопкам среди трупов и волчьего воя, была светла. Первое время мы ехали молча, барон думал о чем-то своем, я молчал, подавленный увиденным. Повсюду, среди камней и среди деревьев, лежали человеческие тела или куски тел, уже обглодан­ные до костей или почти еще целые, возле которых скопились хищ­ники. При нашем приближении некоторые хищники отбегали в сто­роны. Другие же продолжали пиршество. Слышалось ворчание, хруст костей, жадное чавканье трупоедов. Видно, заметив мою по­давленность, барон прервал молчание, сказал:

- В ламизме скелет символизирует не смерть, а очередное пе­рерождение. Начало новой жизни. Душе легче выйти из тела, если плоть разрушена. Я - буддист, и нынешняя картина меня не смуща­ет. И вы со временем привыкнете. Вы готовы к работе? - спросил он.

- Да, готов. Можно ли изредка задавать вопросы?

- Спрашивайте, - сказал барон, - но поменьше так называемой литературы. Я давнишний враг всего, что объединяют в презритель­ном слове “литература”.

- Ваше превосходительство, - спросил я, - разве вам раньше никогда не хотелось изложить свои идеи в виде сочинения?

- Я никогда прежде не пытался перенести их на бумагу в таком виде, хоть считаю себя на это способным. В каждой идее есть дос­тупное и недоступное, главное - в недоступном. И сейчас не уверен, смогу ли я сам, а тем более посторонний, добраться к недоступным извилинам моего мозга.

- Начнем с доступного, ваше превосходительство, - сказал я, раскрывая блокнот. Лошади шли легкой рысью, и мне удавалось, держа блокнот в левой руке, как и узду, правой рукой делать пометки.

- Начнем с доступного: ваша родословная.

- Моя родословная? - усмехнулся барон. - Семья баронов Унгерн-Штернбергов принадлежит роду, ведущему происхожде­ние со времен Аттилы. В жилах моих предков течет кровь гуннов, германцев и венгров. Один из Унгернов сражался вместе с Ричардом Львиное сердце и убит был под стенами Иерусалима. Даже кре­стовый поход детей не обошелся без нашего участия. В нем погиб Ральф Унгерн - мальчик 11 лет. В XII веке, когда орден меченосцев появился на восточном рубеже Германии, чтобы вести борьбу про­тив язычников - славян, эстов, латышей, литовцев, там находился и мой предок - барон Гильзе Унгерн-Штернберг. В битве при Грюнвальде пали двое из нашей семьи. Это был очень воинственный род рыцарей, склонных к мистике и аскетизму. Генрих Унгерн-Штернберг, по прозвищу Топор, был странствующим рыцарем, победите­лем турниров во Франции, Англии, Германии и Италии. Барон Ральф Унгерн был пиратом на Балтийском море. Барон Петер Унгерн, тоже рыцарь-пират, владелец замка на острове Даго. Я с юности чрезвы­чайно интересовался своей генеалогией, воспринимая фамильную историю, как цепь, чье последнее звено - я сам. Между Гансом фон Унгерном и мною - Романом Федоровичем фон Унгерном - восем­надцать родовых колен.

- Ваше превосходительство, - сказал я, - в этой цепи, помимо вас, меня интересуют два главных звена: ваш отец и дед.

- Это самые слабые звенья цепи, - сказал барон, - оба - люди сугубо мирные, причем не дворянских занятий. Дед занимал мало­почтенную должность управляющего суконной фабрикой, отец - доктор философии, профессор сначала в Лейпциге, затем в Петер­бурге. Все это досадный, не стоящий упоминания буржуазный на­рост на древе рыцарей, морских разбойников и мистиков. Я веду свое духовное происхождение не от отца и деда, а от прадеда. От прадеда - пирата Отто Рейнгольда Людвига Унгерна-Штернберга, со­сланного в Забайкалье. Эта фигура очень волновала меня в отро­честве. Три момента сближают мою жизнь с жизнью прадеда: буд­дизм, море и Забайкалье. Я ведь тоже морской офицер, но японская война заставила меня бросить профессию и поступить в Забайкаль­ское казачье войско.

- Ваше превосходительство, - спросил я, - а за что ваш прадед был сослан в Забайкалье?

- О, это очень романтическая история, не лишенная демонизма, - усмехнулся барон, - но вы, я вижу, уже освоились с демониз­мом окружающей нас местности?

- Почти, - неуверенно ответил я, - однако, если можно, сдела­ем передышку в каком-нибудь тихом месте, чтобы я смог записать подробно.

Мы остановились у груды скалистых камней. Здесь, действи­тельно, было потише: и вой хищников, и скрежет зубовный, и чав­канье трупоедов доносились приглушенно.

- Насчет моего прадеда, - сказал Унгерн, - вам, есаул, никогда не попадался венгерский роман Мора Йокаи “Башня на Даго”? Он, кстати, переведен на английский.

- Нет, не попадался.

- Что вы вообще читаете? Каким книгам отдаете предпочте­ние?

- Читаю Толстого, Достоевского, люблю Чехова.

- Любите Чехова? - иронически сказал барон. - Я так и думал. Ох уж эти либеральные интеллигентки. Вам, есаул, надо преодо­леть подобное. Иначе вы не станете настоящим рыцарем. Мой быв­ший командир, барон Врангель, к сожалению, командующий ныне русской армией, тоже любит Чехова, даже встречался с ним в Кры­му, где теперь окопался. Нет, таким, как Врангель, любителям Че­хова, большевиков не одолеть. Советую об этом подумать, есаул..

- Но чем вам не нравится Чехов?

- Буржуазной незначительностью, - ответил барон, - незначи­тельностью восприятия жизни. Я Чехова, впрочем, давно не читаю.

- Кого же вы предпочитаете, ваше превосходительство? - спро­сил я.

- Я знаю языки, - ответил барон, - в подлиннике читал Данте, Гете, Анри Берсена, читал Достоевского, но особенно люблю Ност­радамуса, где имеются пророчества о пришествии князя с Востока. Восток непременно должен столкнуться с Западом. Культура белой расы, приведшая европейские народы к революции, подлежит рас­паду и замене желтой восточной культурой, которая образовалась 3 тысячи лет назад и до сих пор сохраняется в неприкосновенности. К исходу XIV века Запад достиг высшей точки расцвета, после чего начался упадок. Культура пошла по ложному пути, она перестала служить для счастья человечества. Из величины подсобной сдела­лась самодовлеющей. Под властью буржуазии, главным образом, еврейской, западные нации разложились. Русская революция - на­чало конца всей Европы. Вы пишете, есаул?