Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 31)

- Отчего вы улыбаетесь, Ружанский? - вдруг резко прервал диктовку барон.

- Простите, ваше превосходительство.

- Вы диктуете святые слова и при этом улыбаетесь какой-то блудливой улыбкой.

- Я, ваше превосходительство … этого больше не повторит­ся, ваше превосходительство.

- Хорошо, - сказал барон, - я вернусь - проверю.

85. Сцена

Барон в моем сопровождении сел в автомобиль и поехал на площадь.

- В этот приказ я вложил свою душу, - сказал барон. - Сама победа над красными в Забайкалье для меня не цель, а средство. Главным по-прежнему остается план возрождения империи Чингиз-Хана и реставрации Циней. Ведь я знаю, война в Сибири, на русских равнинах должна продолжаться без меня. Долго воевать в России я не хочу. Походом собираюсь прежде всего укрепить свое положе­ние в Урге, где последнее время нетвердо себя чувствую. Среди мон­голов недовольство, а также появились красные монголы. Есть мо­настыри, где прячут монгольских большевиков. Кроме того, дезер­тирство. Слухи о походе вызвали новую волну дезертирства. Нужны решительные действия, нужна, пусть небольшая, но война, оттого так долго занимался я приказом номер пятнадцать, в нем идейный и тактический план войны.

- Ваше превосходительство, - спросил я, - но почему пят­надцать? Насколько я помню, в дивизии никогда раньше письмен­ных, а тем более печатных, приказов не издавалось. Были инструк­ции, но не приказы, Этот единственный, и он почему-то получил порядковый номер пятнадцать.

- Почему пятнадцать? - усмехнулся барон. - В монгольской астрологии все числа от одного до девяти имеют цветовые эквива­ленты. Единица есть знак белого цвета, пятерка - желтого. Число пятнадцать соединяет два знаменательных для меня цвета: я белый генерал и поклонник желтой религии.

- Значит, цифра пятнадцать выбрана по мистическим сооб­ражениям? - спросил я.

- Да. Кроме того, днем выступления на север я наметил два­дцать первое мая. По монгольскому календарю двадцать первое мая приходится на пятнадцатый день четвертой луны. Число пятнадцать ламами определено как счастливое для меня. Я надеюсь на мистику и на лам. А более мне не на кого надеяться, я испытываю нужду буквально во всем, но к Семенову не обращусь. Личных отношений между нами теперь нет практически никаких. Я мог бы поддержи­вать связь с Семеновым по радио, но я не делаю этого - сейчас же посыпятся советы, приказания, указания - все это не нужно. Что нужно - денег - все равно не дадут.

- Но, ваше превосходительство, атаман Семенов несколько раз присылал курьеров.

- Присылал, - сказал барон раздраженно, - присылал со вся­кими глупостями: то не трогать евреев, торгашей, то не обижать бурятских беженцев, его родственников по отцу, то не вмешиваться в дела Монголии, дабы не раздражать китайцев. Ныне я веду абсо­лютно самостоятельную политику, хотя по-прежнему ношу на пого­нах литеры АС - Атаман Семенов.

86. Сцена

На площади выстроены были мобилизованные. Среди них много пожилых людей, даже стариков. Барон пошел вдоль строя, расспрашивая о возрасте, занятиях, военных навыках. Я делал по­метки в блокноте.

- Выгребаем остатки способных носить оружие, - сказал барон, когда мы ехали назад в штаб, - из двухсот мобилизованных годных не более полусотни.

87. Сцена

Когда я вошел в штабную комнату, Вера и Ружанский быст­ро отпрянули друг от друга. Вера торопливо поправила прическу. К счастью, барон задержался, вступив в какой-то разговор с казначеем дивизии Бочкаревым. Войдя в комнату, он сел на стул и спросил:

- Кончили работу?

- Так точно, ваше превосходительство, - ответил Ружан­ский.

- Читайте.

- Революционная мысль, льстя самолюбию народному, - начал читать Ружанский, - не научила народ созиданию и самостоя­тельности, но приучила его к вымогательству и грабежу.

- Вы читайте, - прервав Ружанского, обратился барон к Вере, - текст вами напечатан, читайте по печатному тексту.

- Тысяча девятьсот пятый год, - начала читать Вера, - а затем шестнадцатый и семнадцатый годы дали отвратительный пре­ступный урожай революционной свободы. Попытки задержать раз­рушительные инстинкты худшей части народа оказались запозда­лыми. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобыт­ных культур народных, дело разрушения было доведено до конца. Россию надо строить заново по частям.

Вера замолкла.

- Продолжайте, отчего вы остановились? - недовольно спро­сил барон, который слушал свой текст, закрыв глаза ладонью.

- Дальше на другом листе, - сказала Вера. Она начала искать напечатанное в ворохе бумаг.

- Ну, в чем дело? - раздраженно спросил барон. - Нашли, наконец?

- Нашла, - сказал Вера, - тут у вашего превосходительства не совсем понятно…

- Текст вашего превосходительства в этом месте правился, - сказал Ружанский.

- Читайте! - раздраженно повторил барон.

- Россия должна принять за образец родоплеменной строй, - прочла Вера.

- Вы пропустили целую фразу, - сердито сказал барон. - “Что касается общих принципов государственного строительства, то, учитывая прошлый печальный опыт, Россия должна…”, - читайте!

- Простите, ваше превосходительство, фраза впечатана свер­ху, - испуганно сказала Вера и прочла: “Что касается общих прин­ципов государственного строительства, то, учитывая прошлый пе­чальный опыт, Россия должна принять за образец родоплеменной строй кочевников и устроить внутреннюю жизнь по рекам…”

- Что?! - завопил барон и, подбежав, вырвал лист. - По ре­кам?? Что вы напечатали? Если бы я не проверил, этот абсурд рас­пространился бы как мои мысли. Обо мне и так уже пишут всякие проболыпевистские газеты в Харбине как об утописте с безумной логикой.

- Ваше превосходительство, - попробовал вмешаться Ру­жанский, - в тексте тяжелая правка.

- Правка?! - кричал барон. - У меня было написано по ро­дам, я исправил по расам, “устроить внутреннюю жизнь по расам “, вы напечатали по рекам, вы любовными шашнями занимались, а не работой!

И вдруг он несколько раз изо всей силы ударил Веру ладо­нью по лицу. Из носа полилась кровь.

- Я научу вас дисциплине, негодяи! - яростно вопил барон.

- Тебя! - переходя на “ты”, обратился барон к Вере, - отправлю на­зад в госпиталь сиделкой, а тебя, - повернулся он к Ружанскому, - в строй на фронт. У нас старики в строю, а ты, молодой здоровяк, ус­троился в штабе, тоже, кстати, по ходатайству окружения Семенова. Он какой-то родственник жены Семенова. В строй! - закричал ба­рон.

- Вон пошли оба!

Ружанский и Вера торопливо вышли.

- Мне известно позорное стремление многих офицеров и солдат устраиваться при штабах, на нестроевые должности, а также в тыловые войсковые части, - сердито продолжал барон.

- Против этого необходимы самые неуклонные меры пресечения. В штабы и на нестроевые должности назначать по возможности лиц действи­тельно неспособных к бою. Это надо вписать в приказ особым пун­ктом. Вы, есаул, займитесь приказом.

- Слушаюсь, ваше превосходительство, - ответил я.

88. Сцена

Все случившееся было вполне в духе барона. Но никто, в том числе и сам барон, не предполагал, что кончится очередной скан­дал новой ужасной трагедией. Восстановить отдельные подробно­сти этой трагедии можно лишь частично и предположительно. Впро­чем, начало я слышал весьма явно.

Ружанский жил в небольшой ком­ натушке рядом со мной, и, вернувшись вечером из штаба, я услы­шал доносивишеся оттуда истеричные женские рыдания, судя по всему, принадлежавшие Вере.

- Сил моих нет, - сквозь рыдания говорила Вера, - меня секли, как последнюю девку. Теперь по лицу хлещут, муж от позора убил себя, я тоже не могу больше, я убью себя.

- Вера Аркадьевна, - слышался прерывистый голос Ружанского, - Вера, Верочка, я люблю тебя страстно. Надо выдержать, я постараюсь добиться перевода в Читу к Семенову. Я по матери Терсицкий, жена Семенова - моя кузина, мне помогут, надо потерпеть.

- Сколько терпеть?

- Месяц, два.

- Месяц-два? Это целая вечность. Два месяца жить среди палачей. И потом еще я знаю обстановку - нас не выпустят живыми. А так хочется жить, - она заговорила шепотом по-французски.

Он отвечал ей по-французски также шепотом, видно, дога­дались, что я вернулся домой. Затем голоса вовсе замолкли. Утом­ленный, я лег спать. Но сцена у Ружанского продолжалась. Ее отчасти удалось в дальнейшем восстановить мне по рассказам.

- Вырваться б из Урги в Китай, - говорила Вера, - к цивилизации, к морю, к железным дорогам, поехать в Шанхай, оттуда в Европу, я давно мечтала об этом… Многие русские беженцы мечта­ют об этом, но сумасшедший барон под страхом смерти никому не разрешает покидать Монголию.

- Я помогу тебе, Верочка, мы уедем.

- Как ты мне поможешь, Мишель, нет иного пути спасения, кроме самоубийства.

- Не говори так, Вера, ты терзаешь мне сердце. - Он обнял ее и начал страстно целовать.

- Вера, ради тебя я готов на все. У меня есть идея. Смотри, вот у меня имеются две написанные карандашом записки барона, записки о получении со склада продовольствия и фуража. Я остав­лю только подписи барона, все остальное я сотру.

Он торопливо присел к столу и принялся за работу: вытер резинкой текст и осторожно вписал новый.

- Я умею подделывать почерк, не правда ли почерк барона?

- Правда, не отличишь, - сказала Вера.