Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 2)

Мы выпили, и я торопливо начал собираться.

- Коля, я пойду с тобой, хоть меня и не вызывали, - сказал Гущин.

- Ты новенький, плохо ориентируешься в здешней ситуа­ции. Многие считают, что Макарка-душегуб особенно дурно влияет на барона, человека душевно неустойчивого. А то, что он сам при­шел тебя звать, меня очень настораживает.

- Во всяком случае, в 12 часов ночи вызов не предвещает ни­чего хорошего, - сказал я.

- Коля, - сказал Гущин, - может, тебе лучше бежать? Возь­мешь у меня запасного коня, поскачешь к китайской границе.

- Нет, - сказал я, - в России зверствуют большевики. Наше Белое движение погибает: Колчака предали, Юденич в Стокгольме, Деникин, где Деникин - даже не знаю, кажется, в Англии. Только два балтийских барона олицетворяют борьбу с большевиками. Ба­рон Врангель - в Крыму, и барон Унгерн - здесь, в Монголии. До Крыма далеко. Что бы ни случилось, мы должны оставаться верны­ми присяге.

- Возьми два револьвера, - сказал Гущин и протянул мне свой револьвер, - у меня есть еще браунинг, но этот надежней. Спрячь под мундиром.

Мы оделись и вышли. Ночь была очень светлая, лунная, но ветреная. Где-то вдали выли собаки.

2. Сцена

Монгольская юрта располагалась на краю поселка, дальше на­чинались огороды, а еще дальше - поля. Перед юртой собралась небольшая кучка людей, дожидавшихся приема. Все стояли непод­вижно, с озабоченными лицами, за исключением одного офицера, который все время нервно ходил взад и вперед. Когда мы с Гущи­ным подошли, он остановил на мне свой беспокойный взгляд и ше­потом спросил:

- Простите, господин есаул, вы колчаковец?

- Да , - ответил я, - есаул Миронов.

- Капитан Филиппов, - представился он и снова начал ходить взад-вперед, как маятник, затем снова подошел и прошептал:

- Есаул, остерегайтесь. Здесь слово “колчаковец” - уничтожительное прозвище, ругательство. Отношение барона ко всем, кто не был с атаманом Семеновым и не связан с Забайкальскими застенка­ми, отличается подозрительностью и оскорбительным недоверием.

Опять он заходил маятником взад-вперед и опять подошел:

- …Не говоря уже о всяких прихвостнях, помощниках барона, садистах и уголовниках… Мы совершили большую ошибку, прие­хав сюда.

- Хорошо, что ты промолчал, - тихо сказал Гущин, когда ка­питан Филиппов отошел, - возможны всякие провокации, но верно, остерегайся. Ты заметил, что все вызванные к барону перед тем как войти осеняли себя крестным знамением?

Вскоре вызвали капитана Филиппова, он перекрестился и во­шел. Прошло несколько минут, как вдруг отчетливо послышался хриплый от ярости голос, переходящий в визг.

- Вы лжете, я обвиняю вас во лжи, не верю ни одному слову из сказанного, я не потерплю!

- Это барон кричит, - шепотом произнес Гущин.

- Он, конечно же, большевистский агент и шпион, пробрав­шийся в Монголию с единственной целью разложить мои войска ре­волюционной пропагандой! - продолжал кричать барон.

- Капитану Веселовскому с ординарцами - связать агента! - послышался другой голос.

- Это Резухин кричит, - шепотом сказал Гущин.

- Веселов­ский - адъютант Резухина.

В юрте послышалась возня, пыхтение, и Веселовский с орди­нарцами выволокли из юрты бледного капитана Филиппова со свя­занными руками.

- В огороды! - выкрикнул Веселовский.

Капитана Филиппова отвели в огород и мгновенно изрубили шашками в куски.

- Среди капусты изрубили, как капусту, - смеялся Веселов­ский.

Происходящее напоминало кошмарный сон.

- Жаль, что я не успел с собой взять ампулу с цианистым кали­ем, чтобы отравиться, если барон прикажет меня казнить, как Филлиппова, - шепотом, стараясь унять дрожь, сказал я. - Револьвер отберут.

- Есаул Миронов приглашается к барону, - послышался голос дежурного офицера.

Я обнялся с Гущиным и перекрестился.

- Сдайте оружие, - сказал мне Веселовский.

Я подошел к юрте. Веселовский стоял перед юртой, за поясом у него был заткнут револьвер без кобуры. В руках он держал обна­женную шашку, которой зарубил Филиппова, лужа крови еще не впиталась в землю перед юртой. Я отдал оба револьвера, опять пе­рекрестился, откинул полы юрты и вошел. Не успел я переступить порог, как навстречу мне кинулась какая-то фигура в красном мон­гольском халате.

Человек встряхнул мою руку нервным пожатием, так же быстро отскочил обратно и растянулся на кровати у противо­положной стены.

На стене висели три изображения: Фридрих II, Николай Чудотворец и Будда.

- Кто вы такой? - истерично крикнул барон, впиваясь в меня бело-голубыми глазами. - Тут повсюду шныряют большевистские шпионы и агитаторы.

Между тем Веселовский неслышно вошел в юрту и остановил­ся у меня за спиной. Шашку он по-прежнему держал в руке, не вкла­дывая ее в ножны.

- Что стоишь, Веселовский? - неожиданно спросил его барон.

- Жду, ваше превосходительство, - улыбаясь ответил Весе­ловский, - что с этим посетителем приказано будет поступить, как с предыдущим.

Он засмеялся.

- Отойди, - сказал барон и опять обратился ко мне, - вы кол­чаковец?

- Да, я служил в армии Колчака.

- Еще одна сентиментальная девица из колчаковского пансио­на, - произнес некто.

- Замолчи, Резухин, - сказал барон.

- У вас, есаул, письмо из канцелярии атамана Семенова? Откуда вы знаете атамана?

- У меня чисто литературное знакомство, мы оба участвовали в литературном альманахе, изданном Харбинским обществом ори­енталистов, где атаман состоит почетным членом.

- Да, ведь атаман пишет стихи, - сказал барон, - издал два сборника.

- Ваше превосходительство, - сказал Сипайлов, - можно ли доверять рекомендательным письмам, исходящим из канцелярии атамана?

- Замолчи ты, - крикнул вдруг барон и, размахнувшись, уда­рил Сипайлова по щеке.

- Чего стоишь, пошел вон, - сказал он.

- Дедушка сердится, - угодливо улыбаясь, произнес Сипайлов и вышел.

- Где вы учились, есаул? - спросил барон, остановившись и глядя на меня в упор.

- Я окончил кавалерийское училище в Петербурге, - сказал я, - а потом учился на филологическом факультете Петербургского университета, но не окончил: помешала война.

- Мне тоже помешала война, - сказал барон, - я учился в мор­ском корпусе. Я - морской офицер, но русско-японская война заста­вила меня бросить мою профессию и поступить в Забайкальское казачье войско, - он отошел к постели, прилег.

- Есаул Миронов, прошу извинить меня за нелюбезный прием. Я никому не могу ве­рить: нет больше честных людей. Все имена фальшивые, звания при­своенные, документы поддельные, исключения редки. Вы произве­ли на меня хорошее впечатление, я чрезвычайно доверяю первому впечатлению. Очень прошу вас остаться при мне, я столько лет вы­нужден находиться вне культурного общества, всегда один со свои­ми мыслями. Я бы охотно поделился ими и хотел бы вас сделать своим адъютантом и своим советником, записывающим кое-какие из моих накопившихся мыслей. Согласны ли вы? Сколько вам надо времени для ответа?

- Одну минуту, - ответил я.

- Думайте, - сказал барон, глядя на меня белыми глазами.

Барон был высокого роста, сухой, тонкий, держался очень пря­мо. Короткое туловище на длинных кавалерийских ногах, малень­кая голова, волосы светлые с рыжеватым оттенком, не слишком густые. Правильный нос, плотно сжатые губы, довольно большие уши. Лицо похоже на византийскую икону. Подобные лица, дышащие свирепостью и дикой волей, были у викингов, рубившихся на крова­вых тризнах.

- Вы согласны? - спросил барон после нескольких минут мол­чания.

- Согласен, - коротко ответил я.