Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 1)

Фридрих Горенштейн

ПОД ЗНАКОМ ТИБЕТСКОЙ СВАСТИКИ

Записки белоказачьего офицера

(киносценарий)

* * *

Стоит ли писать об этом? Не знаю. Часто я задаю себе этот вопрос. Поверил бы я тому, о чем хочу рассказать, если бы сам не пережил тех кошмарных кровавых дней? Если бы, встав рано утром где-нибудь в мирном городе, за чашкой кофе пробежал страницы черных, полных ужаса слов? Всегда я отвечаю отрицательно. Слиш­ком реально, слишком нелепо все пережито, даже на фоне жестоко­сти и крови гражданской войны, которых я к тому времени вкусил полной мерой. После поражения колчаковской армии и последо­вавших за этим зверств большевиков мне удалось перейти монголь­скую границу и добраться в расположение казачьей дивизии, кото­рой командовал барон Унгерн фон Штернберг.

О бароне ходили противоречивые слухи. Говорили о нем как о человеке необычайно храбром, лихом кавалеристе, своими рейдами наделавшим немало бед большевикам. В то же время говори­ли о нем как о человеке необычайно жестоком не только к врагам, но и к своим, которых за проступки, иногда даже незначительные, жестоко наказывал. Впрочем, известен был также барон и как чело­век философского мышления, мистик и знаток Востока.

Смесь тревоги и любопытства владели мной в ожидании первой моей встречи с бароном. К барону у меня было рекоменда­тельное письмо из канцелярии генерала и атамана Забайкальского казачьего войска Семенова, и, кроме того, среди офицеров барона были мои личные друзья: подпоручик Гущин, а также личный адъю­тант барона полковник Лоуренц. Приехав поздно вечером, я остано­вился в палатке у Володи Гущина.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Сцена

- Как вы тут живете? - спросил я у Володи Гущина, когда мы расположились в палатке за небольшим раскладным столиком, на котором рядом с монгольской закуской - резанным крупными кус­ками сушеным бараньим окороком - стояла настоящая петербург­ская бутылка “Смирновской” с двуглавыми орлами на этикетке.

- Как живем, - усмехнулся Гущин,

- поживешь, поймешь и мне расскажешь, - ответил он неопределенно, откупоривая бутылку и разливая водку в оловянные солдатские кружки.

- Прости, за не­имением бокалов выпьем из солдатских…

- За встречу, - сказал я.

Мы чокнулись и выпили.

- Как живем, - повторил Гущин, выпив и закусывая барани­ной.

- Гарнизонная жизнь течет раз и навсегда заведенным поряд­ком, как в старое государево время. Офицеры ходят в наряд дежур­ными по полкам, руководят стрельбами, готовят свои подразделе­ния к парадам, в табельные дни следят за перековкой и чисткой ло­шадей, за хранением оружия, за чисткой казарм, конюшен и коновя­зей. В полках с нижними чинами занимаются урядники, мы, офице­ры, ведем послеобеденные занятия в конном строю или пешем по конному. Другие обязательные предметы: гимнастика, рубка и фех­тование, укладка походного тюка, полевой устав. Отдельно прохо­дят беседы о войне, которые проводит либо сам барон, либо его пер­вый помощник Резухин.

- Точно на дворе не 20-й, а 13-й год, - сказал я, торопливо закусывая, чтобы не опьянеть, ибо после трудной дороги кружка водки ударила мне в голову, - такие излишества деловой муштры в колчаковской армии давно отменены. Впрочем, не удивительно: здесь беседы о войне, а у Колчака в Сибири - война.

- Говорят о больших потерях, - сказал Гущин, - так ли это?

- Шестьдесят тысяч бойцов убитыми, ранеными. Тем, кто ос­тался, Вадим Оскарович Капель отдал приказ повернуть на север. Шли пешком с женами, детьми, везли раненых сотни верст. Тифоз­ных привязывали к саням, чтобы не спрыгивали в бреду. По ночам шли с масляными фонарями, питались главным образом кониной с заварухой - похлебкой из муки со снегом.

- Закусывай, а то совсем опьянеешь, - сказал Гущин, который в продолжение моего горячего монолога, вызванного, очевидно, водкой, сидел и пристально глядел на меня.

- Ужасов и здесь хватает, несмотря на тыловой уставной порядок. Ты в этом очень скоро убе­дишься. Страшна беспощадная война, которую мы ведем с больше­виками, но есть и нечто пострашнее. Безудержные зверства и жес­токости против своих, - сказал он, понизив голос и оглядываясь на завешенный пологом вход палатки.

- Да, до нас доходили слухи о странностях барона, - сказал я, - говорили, что он жестоко наказывает даже за незначительные про­ступки, ходят слухи, что он психически нездоров. А катастрофа бе­лого движения, которому фанатично предан, сделала его особенно психически неуравновешенным.

- Не знаю, - сказал Гущин, - я не психиатр, у барона много дурных людей. Подобрал ли он их специально или они подобра­лись сами, воздействуя на его эти дурные свойства, не в этом суть.

- Ну а такие, как Лоуренс, - сказал я, - ведь Лоуренс в бли­жайшем окружении барона, его адъютант.

- Разве я тебе не сказал, что Лоуренс арестован?

- Арестован? За что?

- Какая-то история с золотом. Будто он прихватил часть золо­та, захваченного нами у большевиков в Троицкосавске. Теперь си­дит на гауптвахте в ожидании приговора, а точнее говоря - смерти.

- Смерти? Неужели так безнадежно? Я ему письмо привез от матери. Что ж ответить старушке?

- Многие офицеры не верят в виновность Лоуренса, - сказал Гущин,

- я тоже, честно говоря, сомневаюсь. Скорее всего, дурные люди, окружающие барона, хотели Лоуренса убрать, чтобы усилить на барона свое влияние. Все это слишком напоминает придворные интриги. Ведь здесь, в Монголии, барон не обычный командир ди­визии, а нечто вроде самодержца - самозванца. Поживешь, поймешь, что выдержать все это человеку элементарно порядочному невозмо­жно без чувства идеи. Без веры в наше Белое движение. Впрочем, хватит о бароне, давай поговорим о женщинах. Знаешь, Коля, я ведь опять влюблен.

- В кого же? - сказал я.

- Уж не в какую - нибудь китаянку или монголку?

- Ах нет, - с улыбкой сказал Гущин, - в прекрасную молодую женщину

- Анну Федоровну Белякову. Признаться, я думаю о ней с утра до вечера. Такая острая внезапная влюбленность, как на гим­назических балах. Когда-то в ранней юности я был влюблен в одну гимназисточку. Что-то подобное, то же восхищение, какое-то том­ление в теле. Люблю, точно в первый раз.

- Мы, Володя, просто сильно истосковались по женской ласке, - сказал я, - по женской истинной любви. Знаешь, во многих си­бирских газетах имеется специальный отдел “Почтовый ящик фрон­та”. В нем публикуются адреса полевой почты тех, кто желает обза­вестись крестной матерью по переписке. Но каждый надеется, что напишет ему женщина, которой по возрасту он не будет годиться в сыновья. Адресов печатают много, видно, многие ищут. Видно, спрос на крестных матерей велик. Признаться, и я писал, но мне не повезло. А ты, Володя, где встретился со своей прекрасной незна­комкой?

- В офицерском казино, - сказал Гущин, - но не подумай, она не из тех, женщин вольного поведения. Анна вынуждена выступать как шансоньетка, потому что у нее маленький брат и мать, которых она должна кормить.

- Я никого не осуждаю, - сказал я, - ни шансоньеток, ни даже проституток. Война разорила семейные гнезда, превратила людей в беженцев, дороговизна, страх перед будущим… Как у Ницше сказа­но, что страх перед будущим обостряет половой инстинкт. Желание оставить после себя потомство. Страх в подсознании, но сознатель­но детей никто не хочет. Противозачаточные средства ценятся на вес золота.

- Я бы очень хотел иметь от Анны ребенка, - сказал Гущин, - хотел бы на ней жениться. Если бы ты знал, какая это женщина. Кстати, у Анны есть подруга, замечательная блондинка, словно соз­данная для тебя. Выпьем, Коля, за любовь!

Он разлил водку в кружки, но выпить мы не успели: вдруг по­слышался у палатки чей-то высокий, почти женский голос:

- Подпоручик Гущин, есаул Миронов у вас?

- Так точно, - ответил Гущин и быстро вскочил.

Полог палат­ки резко распахнулся, и показалась ехидно улыбающаяся сгорблен­ная маленькая фигурка.

- Дружеская пирушка? - сказал он с ехидцей и, подняв на меня глаза, резко произнес:

- Есаул Миронов, я начальник штаба дивизии, полковник Лео­нид Иванович Сипайлов. Вас срочно к начальнику дивизии с док­ладом.

- Но сейчас ночь, - смущенно сказал я, - я не готов, я рас­считывал на завтра.

- Немедленно, сейчас, - резко сказал Сипайлов.

- Господин полковник, - попробовал вмешаться Гущин, - еса­ул только с дороги.

- Молчать, - оборвал его Сипайлов, - вас не спрашивают, Гущин. Дисциплину забыли, так барон напомнит, - и он опять захи­хикал.

- Но зачем так поздно? - спросил я.

- Не знаю, цветик мой, не знаю, - насмешливо забормотал Сипайлов, ехидно посмотрел и удалился.

- Макарка-душегуб, - сказал Гущин, - вся дивизия именует его Макарка-душегуб. Какое он произвел на тебя впечатление?

- Жуткое впечатление, - сказал я, - монстр физически сла­бый, руки трясутся, лицо передергивается судорогой, монстр оттал­кивающей наружности. Точно дьявол послал своего слугу.

- Именно дьявол,- сказал Гущин, - особенно остерегайся этого. Человек-зверь, садист и палач, его тяга к убийству часто па­тологична. Если гауптвахта или подвалы комендантств пусты, он тоскует и нервничает, как кокаинист, лишенный кокаина. Впрочем, в этом он подражает барону. Он старается во всем подражать баро­ну, даже голосу барона. Сипайлов, кстати говоря, большой волоки­та. Любит преследовать женщин, жен ушедших в поход офицеров, вплоть до выставления караулов под их окнами. Но одновременно подыгрывает барону, изображая из себя поборника нравственности.