Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 10)

- Не знаю, - сказал Гущин, - во всяком случае, это темная личность, у него темные отношения с японцами. С тем же генера­лом Судзуки. У него странные психопатологические отношения с бароном. Нередко барон избивает его, не стесняясь присутствую­щих солдат, офицеров и даже жителей. Но при этом держит сифи­литика при себе. Этого душителя в прямом, не в переносном смыс­ле слова.

- Барон, безусловно, презирает Сипайлова, - сказал я, - но ну­ждается в нем, как всякий отягощенный грехами человек нуждается в себе подобном, но несравненно худшем. Я уверен, что многие казни и преступления задуманы такими, как Сипайлов. Возможно, Сипайлов, вообще, глаз японца при бароне. В его обязанности вхо­дит следить, чтобы никто не оказал излишнего влияния на непред­сказуемого барона. Изображая рабскую зависимость от барона, Си­пайлов ведет самостоятельную политику. Этот Сипайлов прежде служил в контрразведке у Семенова, хозяйничал в застенках смерти и заслужил такую всеобщую ненавиисть, что, по слухам, Семенов отдал приказ убить его. Но Сипайлову удалось бежать из Читы, и с тех пор он при бароне.

- Гнусный, грязный монстр, - сказал Гущин, - будь он про­клят, к черту его, в преисподнюю, где ему рано или поздно предсто­ит коротать вечность. Давай-ка выпьем, - он достал из тумбочки бокалы.

- На этот раз настоящие бокалы. Купил у китайцев. Давай выпьем за женскую красоту.

- Опять женщины, - усмехнулся я.

- Знаешь, барон восполь­зовался случаем с твоей шпионкой, целый трактат прочитал перед строем о женских соблазнах.

- Ах, что, барон с его женоненавистничеством, - сказал Гу­щин, - что понимает он в женской красоте и любви? Сегодня я пол­ ночи читал Лермонтова.

- Не можешь забыть чекистку? - сказал я.

- Какая уж чекистка? - сказал Гущин. - Я ее ненавижу. Коне­чно, первое время страдал и мучился по поводу такого гнусного об­мана.

- Об этом как раз и писал барон в своем циркуляре, - сказал я, - может, иногда есть смысл прислушаться и к словам барона.

- Да, конечно, надо быть осторожным в своем выборе, - сказал Гущин, - я согласен.

- На этот раз опять влюблен?

- Не то слово, спать не могу.

- Кто же она? Где ты ее встретил?

- Вчера в синематографе. Я ходил в синематограф и сегодня хочу пойти. Вчера была забавная комедия, а сегодня “Гамлет” с Астой Нильсон в главной роли. Этот фильм теперь очень популярен в синематографах Забайкалья и Дальнего Востока. Аста Нильсон в роли Гамлета. Вера обещала прийти, точнее, она с мужем.

- Оказывается, она замужем?

- Да, муж ее очень милый человек. Фамилия его Голубев. В старое время при покойном императоре занимал высокую должность в министерстве иностранных дел. А Вера Аркадьевна окончила Смольный институт, аристократка, красавица из лучших петербург­ских салонов. И вдруг встретить ее здесь, в монгольской глуши! Ты, Коля, убедишься сам, какая это красавица! Ты ведь пойдешь со мной в синематограф?

- Пойду, любопытно, и “Гамлет” - моя любимая трагедия. Но ты уверен, она будет?

- Будет, - сказал Гущин, - Вера Аркадьевна обещала. Да и какие еще развлечения в монгольской глуши, кроме синема? Но до чего обворожительна! - все не мог успокоиться Гущин.

- Прекрас­нейшее из женских лиц, которые я когда-либо встречал. Длинные ресницы, ясный взгляд голубых глаз, волнистые белокурые волосы. Если приглядеться, черты ее лица не совсем правильны, но русско­му лицу и не обязательно быть во всем правильным, чтобы слепить красотой. Пойдем, времени уже в обрез, а пока я доковыляю на кос­тылях…

15. Сцена

Тесный зал синематографа был забит до отказа. Под звуки рас­строенного рояля разворачивалось действие “Гамлета”. Тапер наи­грывал мелодию, и часто совершенно не совпадающую с происхо­дящим. Так, когда в финале солдаты несли мертвого Гамлета, он заиграл “На сопках Маньчжурии”. После сеанса публика долго не расходилась. Зажегся тусклый мигающий свет гарнизонного движ­ка. Сидели, словно проснувшись, не желая окунуться в нынешнюю повседневность.

- Ничего не прозошло, все та же жизнь вокруг, но сердце поче­му-то забилось сильнее, крепче набирая и выталкивая кровь, - ска­зал я. - Чудесное видение искусства.

- Именно чудесное видение, - сказал Гущин и так быстро по­шел на костылях по проходу, что я едва за ним поспевал.

- Вера Аркадьевна, - сказал он, подойдя к Голубевым,

- Павел Иванович, добрый вечер.

- Это вы, молодой человек? - сказал Голубев.

- Очень рад, милостивый государь. Понравился фильм?

- По-моему, замечательно, - сказал Гущин, бросая взгляд на Веру.

- Вам понравилось, Вера Аркадьевна?

- Да, - сказала Голубева, - особенно то, что Гамлет - девушка. Когда Горацио в финале расстегивает рубашку на груди Гамлета и все понимает. Красивая женщина в роли Гамлета - это замечатель­ная находка.

- Дело не в том, что Аста Нильсон изображает Гамлета краси­вым, - возразил Голубев, - то, что Гамлет по сценарию девушка, объясняет причину нерешительности принца.

- Женщины тоже способны на решительные поступки, - ска­зала Вера Голубева.

- Мне кажется, главное - в красоте, в этом при­чина популярности фильма.

- Я согласен, - сказал Гущин, - именно красота. Окоченевший труп солдата несут на вытянутых руках над головами. Голова прин­ца запрокинута, процессия медленно движется по аллее склоненных перед мертвым телом копий. Прекрасный финал. Кстати, разреши­те представить: мой друг, есаул Миронов, личный адъютант ко­мандующего дивизией барона Унгерна.

- Очень рад, - сказал Голубев, подавая мне руку. - Моя жена Вера Аркадьевна.

Я наклонился и поцеловал атласную кожу женской аристокра­тической ручки. Она пахла чем-то волнующим, пряным и давно забытым. Дрожь пробежала по телу, я едва справился, чтобы не вы­дать охватившее вдруг меня волнение.

- Вам понравилось, есаул? - спросила Голубева.

- Очень, - ответил я.

- А какую тему вы находите главной? - спросил Голубев.

- Наказанное братоубийство, - сказал я. - Так называлась дошекспировская пьеса, по которой Шекспир написал свою трагедию.

- Есаул Миронов - литератор, - сказал Гущин, - публиковался в петербургских газетах, издал сборник стихов.

- Вы пишете стихи? - спросила Голубева, посмотрев на меня.

- Не согласитесь ли прочесть что-либо?

- Не знаю, - сказал я, чувствуя странную робость под взглядом голубых глаз.

- Я не Лермонтов, мои стихи - это сочинения любите­ля.

- Вы пишете лирику? - спросила Голубева.

- Нет, лирику не пишу, сейчас не до лирики. Пишу о том, что видел, что пережил. Я воевал прежде в Колчаковской армии, участ­вовал в походе Капеля, об этом пишу.

- Тогда особенно интересно, - сказал Голубев.

- Мне с женой пришлось этого хлебнуть. Мы - беженцы, с трудом пробрались из Сибири сюда, в Монголию.

- Прочтите что-нибудь свое, - снова попросила Голубева.

- Ну, хорошо, - сказал я и прочел:

“Скрипя ползли обозы - черви.

Одеты дико и пестро,

Мы шли тогда из дебрей в дебри

И руки грели у костров.

Тела людей и коней павших

Нам обрамляли путь в горах.

Мы шли, дорог не разобравши,

И стыли ноги в стременах”.

- Весьма трогательно,- сказала Голубева, - напрасно вы гово­рили, что не пишете лирику. Это как раз и есть современная лирика. Мы с Павлом Ивановичем все это пережили, - и пожала мне руку.

- Да, - сказал Голубев, - ужасное время переживает матушка-Россия. Русские - беженцы в собственной стране и с мест, занятых большевиками, ежедневно прибывает большое число беженцев. Офицеры, их жены и семьи, штатские, военные. Мы с Верой Ар­кадьевной - такие беженцы. Поселили нас, как всех, в обозе, хоть я статский советник, что по разряду старой императорской России приравнивается к чину генерала. Я хотел бы получить аудиенцию для беседы с бароном Унгерном. Вы, господин есаул, как личный адъютант барона не были бы столь любезны устроить мне подобную аудиенцию?

- Его превосходительство барон Унгерн сейчас очень занят,- сказал я, - тем не менее, постараюсь узнать, когда он может вас при­нять.

- Весьма меня обяжете, есаул, - сказал Голубев, - считаю нуж­ным вместе с женой прибыть для личной аудиенции. Я надеюсь быть барону полезным, внести свой посильный вклад в святое дело борь­бы за Россию. У меня имеется определенный опыт работы в мини­стерстве иностранных дел. Я, думаю, пригодился бы барону в каче­стве советника по политическим вопросам.

- Он привык повелевать, - сказал я, когда Голубевы, раскла­нявшись, ушли.