Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 12)

Резиденция Семенова находилась в лучшей читинской гости­нице “Селект”. Когда мы приехали, там гремел очередной банкет, пел цыганский хор, солировала красивая женщина, очень гибкая и стройная. Увидев нас, она довольно непочтительно крикнула Семе­нову:

- Атаман, твой барон приехал, - и засмеялась.

Семенов, сильно выпивший, поднялся навстречу Унгерну. Ата­ман был человек среднего роста, с красивыми ногами, с широкой грудью и, несмотря на молодость, с рано полысевшей головой. Лицо у него было скуластое, русско-бурятского типа. Шитый золотом ге­неральский мундир расстегнут. На плечах желтые погоны с черной тибетской свастикой.

Трижды по-русски поцеловавшись с Унгерном, Семенов сказал:

- Садись, барон, праздновать с нами.

- Что праздновать? - сдержанно спросил барон.

- Взятие Читы.

- Не затянулся ли праздник? - спросил барон. - Чита взята уже больше года назад, кроме того, я не пью.

- Барон, не гордись, повеселись с нами, - засмеялась темново­лосая женщина и сильным низким, почти мужским голосом запела цыганский романс. Офицеры бешено аплодировали ей.

- Не сердись, - тоже аплодируя, говорил Семенов.

- Нужно дать волю чувствам. Не правда ли, Маша хороша? Такие глаза, та­кие зубы.

- Я устал с дороги, - сказал Унгерн, - нельзя ли передохнуть перед завтрашним серьезным разговором?

- Отдыхай, - сказал Семенов, - а мы еще попируем.

20. Сцена

Нам отвели большой сдвоенный номер гостиницы. Барон был мрачен.

- Было время, - сказал он, - в молодости я сам напивался до белой горячки, теперь намерен соблюдать трезвость. Водка удруча­ет мышление, если уж тешить себя, так наркотиками. По крайней мере, наркотики возбуждают воображение. Вы, есаул, употребляе­те наркотики?

- Нет, ваше превосходительство.

- А водку?

- Иногда и в меру.

- Напрасно, лучше наркотики, чем водка. Мы, молодые офи­церы в Забайкалье, употребляли наркотики, причем гораздо силь­нее, чем заурядный кокаин. Неподалеку от границы Китая достать их нетрудно. Намереваясь организовать для борьбы с революцией орден военных буддистов, я допускаю употребление его членами га­шиша и опиума. Однако кутежи Семенова совсем иное. Эта шансоньетка, петербургская цыганка Машка, в качестве любовницы атамана Семенова серьезно влияет на политику атаманской Читы. Вы знаете Машку, есаул?

- Знаю как атаманшу Машку, под этим именем она известна всему Дальнему Востоку.

- Фамилию ее никто не знает, возможно, и Семенов не знает ее настоящую фамилию. Не то бывшая цыганка, не то бывшая шансоньетка. Эта женщина пользуется большим влиянием на Семено­ва. Ее боятся, перед ней заискивают. Я слышал, что Машка всеми силами пытается привлечь к себе симпатию офицеров и даже платит за них карточные долги. Но меня она числит в своих врагах. И я ее не жалую. Не случайно свою белую кобылу, подаренную мне Семе­ новым, я назвал Машка, - он засмеялся.

- Впрочем, эта тезка ата­манской любовницы служит мне верой и правдой. А атаманскую пассию можно сравнить с евнухами, которые обладают такой же вла­стью при дворе турецкого султана. Или с Распутиным в юбке, кото­рый тоже дурно влиял на государя и государыню.

- Вы находите, барон, что главная причина не в Семенове, а в дурном влиянии?

- Безусловно. Семенов - добрый, простой, отзывчивый чело­век, без всякой мании величия. Я ношу на погонах буквы АС - ата­ман Семенов - и горжусь этим. Семенов сам хорош, но семеновщина невыносима. Атмосфера, царящая в Чите, меня давно раздража­ет. Я считаю, что все катится по наклонной плоскости. Впрочем, и Семенов не ощущает идеи. Я объединяю в этом слове понятие иде­ализма и идейности. Он не чувствует мистический смысл символа. Носит на погонах тибетскую свастику, этот священный для будди­ста символ вечного круговорота жизни, а ведет себя как масон, соз­дал у себя в армии жидовские части. Племянница его замужем за еврейским коммерсантом. Это говорит о том, что он не знает и не понимает Монголии и буддизма.

- Но, ваше превосходительство, - сказал я, - изданная в Хар­бине автобиография атамана отмечает его глубокое изучение буд­дизма.

- Может, он и изучал, но не понимает, - сказал барон.

- Лю­бовь к монголам предопределяет для меня ненависть к евреям. Пер­вые несут в себе божественное начало, вторые - дьявольское. Одни воплощают в себе добродетели прошлого, другие - все пороки на­стоящего. Монголы, как и я сам, прирожденные мистики. Евреи - сугубые реалисты. В этом качестве они олицетворяют для меня все, что мне ненавистно в цивилизации XX века, все, что так ярко выражено в наших либералах, которым доверена судьба России. Врангель, Колчак… Вам приходилось встречаться с Колчаком?

- Нет, - ответил я, - но я видел его во время молитвы в казачь­ем соборе в Омске. На лице его видна печать обреченности.

- Если бы эти вожди обрекали на гибель только себя, - сказал барон.

- Они обрекают на гибель монархию, Россию, белую идею. В нынешнее ужасное время спасти Россию может только диктатор, но легенда о железной воле Колчака разрушилась. Люди, которые хотят видеть в нем диктатора, должны разочароваться.

- О Колчаке говорят как о человеке тонкой духовной органи­ зации, - сказал я.

- Он влияет на людей своим моральным авторите­том.

- Что такое моральный авторитет? Людьми надо управлять. Я знаю, какие могут быть последствия при обращении к снисходитель­ности и добродушию в отношении диких орд русских безбожников. Я ненавижу Колчака, и Колчак, я знаю, ненавидит меня. Он желал бы моей гибели.

21. Сцена

Это подтвердилось на следующий день во время встречи Унгерна с Семеновым.

- На тебя, барон,- сказал он, - получены документы от вер­ховного правителя России, адмирала Колчака, - и подал бумаги.

- Доклад об убийствах, расстрелах и других преступлениях, чинимых генералом Унгерном и его подчиненными. Жалобы гос­пожи Филипповой об убийстве ее мужа, капитана Филиппова, а так­же ряд других материалов, необходимых для предания тебя военно-полевому суду, - Семенов поднял голову и посмотрел на барона.

- Что ж, - сдерживая гнев, сказал барон, - если ты, атаман, считаешь, что я за свою борьбу с врагами России заслужил петли, то казни. Как буддист, я готов к смерти, но скажу тебе откровенно: Колчак - человек Вашингтона и японофоб, все это направлено не только против меня, но и против японского влияния.

- Никто тебя казнить не собирается, - сказал Семенов.

- Одна­ко, что это за история с золотом и с грабежом поездов? Тут сказано, - он взял бумаги, - барон Унгерн чувствует себя полным князем и считает себя вправе облагать данью проходящие мимо поезда.

- Когда-то моего деда тоже обвиняли в операции грабежа су­дов, - сказал барон, - недаром между нами сходство.

- Тут сказано, - продолжал читать Семенов, - реквизирован­ные товары тайно переправляются в Харбин и продаются через спекулянтов-перекупщиков, так ли это?

- Господин атаман, - сказал Унгерн, - это так. Средства, отпу­скаемые из Читы на содержание дивизии, ничтожны. Главный способ получения средств - реквизиции на железных дорогах. Ведь оде­вать, вооружать, снаряжать и кормить тысячи людей, лошадей - это при современной дороговизне что-нибудь стоит. Из Харбина мы по­лучаем вырученные деньги и натуру: муку, сало, рис, ячмень и овес для лошадей, табак, папиросы, спички, партии обуви и чая. Также электрические принадлежности и латунь для патронных гильз.

- Параконные экипажи, партию душистой китайской горчицы и кокосовые орехи, - продолжал Семенов.

- Зачем тебе кокосовые орехи? - Семенов улыбнулся.

- Это кто-то из моих гурманов, сибаритов, заказал. Надеюсь, ты не подозреваешь меня? Я не трачу на себя ни гроша из выручен­ных средств. Есаул, - обратился он ко мне, - запиши, выясни, кто заказывал на дивизионные деньги душистую горчицу и кокосы. Накажу беспощадно. Кто бы это ни был.

- Писал бы отчеты, - сказал Семенов, - тогда меньше возника­ло бы недоразумений. Бумага, бумага нужна.

- Вам нужна бумага, - усмехнулся барон. - Хорошо, я велю послать вам целую пачку. Однако, все это условность, а условностя­ми я люблю пренебрегать, в том числе канцелярскими. Бумажные процедуры в моем штабе упрощены до предела. Одно время штаб­ную документацию я вообще велел отправлять в печку, как тормозя­щую живое дело. На нестроевых должностях у меня лица не засиживаются. Долго сидеть надоедает, писать. Это Колчак - кабинет­ный человек, я не сижу в кабинетах.

- Колчак прислал из Омска телеграмму, - сказал Семенов, - умоляет меня двинуть хотя бы тысячу штыков на фронт. Я ответил отказом, у меня есть более важные дела, чем воевать с большевика­ми за пределами своих владений. Я знаю, кто бы ни победил, мне в Чите не усидеть.

- Я не вижу большой разницы между Колчаком и большеви­ками, - сказал Унгерн, - и те и другие губят Россию.

- Чтобы опередить Деникина и первым войти в Белокамен­ную, - сказал Семенов, - окружение Колчака вынудило его принять гибельный план прямого наступления на Москву через Пермь.

- На Москву надо идти другим путем, - сказал Унгерн, - через Ургу, через Монголию, этот путь Чингиз-хана. Великая Монголия - первый шаг на пути к будущему обновлению Китая, России и Евро­пы.

- Во всяком случае, создание особого монгольского государ­ства - это для нас запасной вариант судьбы, - улыбнулся Семенов.