Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 1: Место: Политический роман из жизни одного молодого человека (страница 155)

─ В том-то и дело, что утечка информации была умышленная, ─ крикнул Пальчинский, ─ да и к тому же речь шла не просто о выдаче информации, но и о физической выдаче для начала видных советских евреев… Михоэлса и так далее… Но помешала война… Человек, занимавшийся этим, потом был расстрелян вместе с Берией… И как бы концы в воду… Но нет, шутишь, ─ Пальчинский кому-то погрозил пальцем и засмеялся, ─ такие сведения могут быть тут же опубликованы на первой полосе лондонской «Таймс».

─ Мы служим не лондонской «Таймс», а России, ─ сказал Виталий. ─ Наша задача ─ борьба с антисемитизмом легальным, законным путем. Мы не антисоветчики. А от ваших сведений попахивает политическим бандитизмом и идеологической спекуляцией.

─ Вот как, ─ сказал Пальчинский, разом преобразившись, так что лицо его искривилось гримасой и в голосе явилась та самая хрипотца, которая характерна для гневливой мании. ─ Вот как, ─ повторил Пальчинский, ─ ваша деятельность напоминает мне легальный онанизм в психлечебницах, ─ и он захохотал.

─ Пальчинский, ─ крикнул Виталий, ─ здесь женщины! Я тебе морду набью!…

─ Только попробуй, ─ разошелся Пальчинский. ─ А где же наш вождь, этот нестареющий юноша Иванов? (Отсюда я сделал вывод, что Пальчинский, не знавший об аресте Иванова, давно уже не был в организации имени Троицкого либо вообще бывал здесь наскоками. Иванова он явно не любил, претендуя, очевидно, сам на роль лидера.) Вот уж у кого физический недостаток, ─ продолжал Пальчинский, ─ хоть в него и влюблена некая особа и, казалось бы, в таком недостатке надобности нет…

─ Мерзавец! ─ крикнула Маша, побледнев.

Я тоже, кажется, сразу побледнел, ибо почувствовал на лбу холодок и почти в забытьи бросился к этому Пальчинскому. Но наткнулся на Анненкова, который встал между нами.

─ Не надо, ─ сказал Анненков, поглядев на меня с какой-то дрожащей (у него дрожали губы) улыбкой. ─ А вы уходите, ─ повернулся он к Пальчинскому.

─ Ну хорошо же! ─ крикнул Пальчинский. ─ Я выхожу из вашей ничтожной организации…

─ А вы давно уже из нее исключены, ─ отозвалась Лира. (Вот почему Маша назвала пятерых, а не шестерых.)

─ Ах, так! ─ крикнул Пальчинский и вдруг сделал непристойный жест.

─ Он безусловно провокатор, ─ сказал Виталий, когда Пальчинский, после совершения непристойности, ушел (вернее, выбежал в том же почти темпе, что и вбежал), ─ он провокатор, и к тому же лечится в психбольнице.

По опыту своему я знал, что стандартный скандал, присущий всякому подобному политическому сборищу тех времен, уже прошумел, а следовательно, ничего более здесь не будет и остаток вечера пройдет тоскливо и скучно. (Правда, первоначально здесь произошло столкновение с Колей, но я понимал, что столкновение это случайно и скорей носит личный оттенок, а значит, им дело не ограничится.)

─ Пойдемте, ─ шепнул я Маше.

─ Да, ─ сказала она, ─ пойдемте… Какая мерзость, ─ добавила она, не удержавшись.

Мы попрощались и вышли. Никто нас не удерживал и не удивился нашему уходу. На улице уже темнело, шел дождь, однако, судя по всему, начался лишь недавно, поскольку дорога не успела размокнуть и в колдобинах лужи были незначительные, только начинали образовываться. Маша шла, угрюмо опустив голову, я осмелел и мягко взял ее за руку.

─ Скоты, ─ сказала Маша, не отнимая у меня своей руки, ─ кроме Саши Иванова (у меня от ревности заныло сердце), кроме Саши, в организации нет порядочных людей… Для такого святого дела нельзя найти честных, порядочных людей… Даже Анненков… юродивый… Здесь Коля прав, хоть и вел себя по-хамски. Сейчас придем, вы с ним поговорите… Глупо получилось… Коля ведь мальчик добрый, честный, но оттого, что вокруг все так… Да и я глупо себя вела, ─ в раскаянии говорила Маша.

─ Я с ним обязательно поговорю, ─ сказал я. ─ Он поймет. ─ И, совсем уж от всего этого осмелев, я осторожно начал массировать пальцами Машины пальчики, повторяя про себя: «Вкусные пальчики… Ах, какие вкусные пальчики…» Возбудив себя мыслями и прикосновением, я вдруг захотел попробовать эти пальчики губами, но на это уже не решился и даже, испугавшись таких мыслей, совершенно ослабил свои прикосновения, на что, к радости моей, Маша обратила внимание, как-то искоса и неодобрительно глянув на меня. «Женщина все чувствует, ─ подумал я, ─ все, что касается ее души и тела. Малейший штришок. Ах, какой я глупец…» Несмотря на оставшийся позади скандал и выходку Пальчинского, у меня было радостно на душе, и эта прогулка под дождем к блещущей впереди вечерними огнями трамвайной остановке по разбитой колдобинами дороге была самая счастливая в моей жизни…

Но на городской квартире журналиста нас ждал сюрприз: Коля даже и не приходил.

─ А куда же он делся? ─ в волнении сказала Маша. ─ Вряд ли при его характере он поедет на дачу после ссоры с родителями.

Меня тоже охватило волнение, но повод у меня был еще более серьезен. Первое же, что пришло мне в голову, было и наиболее вероятным, и наиболее опасным. «А если Коля, взбешенный ссорой с любимой сестрой, растерянный от ссоры с родителями, вышедший из-под моего контроля, ибо я остался в компании ему враждебной и тем самым, по его юношеским представлениям, предал его, а если Коля, оказавшись в таком коловороте, кинулся искать Щусева самостоятельно и более мне не доверяя?… А если он нашел его и вся история с доносом выплыла?»

─ Маша, ─ сказал я, ─ надо к той старухе… К Марфе Григорьевне, что ли… (фактически, как известно, ее звали Марфа Прохоровна).

─ Вы думаете, он там? ─ тоже волнуясь, но, разумеется, не понимая истинных причин моего волнения, сказала Маша.

─ Возможно, ─ ответил я. ─ Сейчас темно, поздно. Я, пожалуй, дорогу не найду один.

─ Я конечно же с вами, ─ сказала Маша и обернулась к квартирной домработнице Клаве, которой тоже передалось наше волнение, сказала: ─ На дачу пока не звоните, не надо родителей волновать.

Марфа Прохоровна жила неподалеку, но чем ближе мы подходили к явочной квартире группы Щусева, тем нерешительнее становились мои шаги. Лишь на улице, охлажденный ночным ветерком, я понял ту ясную, казалось бы, истину, что встреча со Щусевым мне ничего хорошего не сулит, а тем более, если там побывал Коля и все раскрылось. А Щусев и эти его пьяные мальчики способны на все.

─ Подождите меня здесь, ─ сказал я Маше.

─ Вы думаете, эта банда еще существует? ─ спросила Маша. ─ А я слышала, что они арестованы. Вот почему я особенно волновалась, но не хотела говорить. Ведь и Колю могут привлечь…

─ Могут, ─ машинально ответил я.

Маша волновалась за брата и в волнении совершенно забыла, что и я этому делу не посторонний, что и меня могут привлечь. Я вошел в подъезд и, остановившись перед дверьми явки, подумал: сам в западню лезу. Ну, конечно, надо выяснить, был ли здесь Коля. Входить я не буду, но сразу пойму. В зависимости от того, кто откроет и как все далее сложится. Если Коля был и история с доносом известна Щусеву, значит, план действий надо перестраивать.

Я позвонил и прислушался. Позвонил снова. Ночной звонок чисто физиологически, независимо от того, ты ли звонишь, к тебе ли звонят, и в том и в другом случае одинаково обостряет нервы, ибо он как бы символ, сигнал бедствия, поскольку ночные вести, как правило, есть вести о бедствии. И, нажав звонок в третий раз, я как бы сам себе возвестил о предстоящей опасности либо о дурной вести. Вот так возбудив себя и настроив, я совершенно пропустил момент, когда открылась дверь. Заспанная Марфа Прохоровна вышла ко мне по-старушечьи бесстыдно, без халата, в платке, «для приличия» наброшенном на плечи поверх ночной рубашки.

─ Тебе чего? ─ сердито сказала она. ─ Уехали они.

─ Давно? ─ радостно крикнул я, ибо не мог скрыть радости, так неожиданно все это было, вопреки дурному предчувствию.

─ Давно, ─ ответила Марфа Прохоровна и хотела закрыть дверь.

─ Ну как давно? ─ удерживая дверь и желая окончательно убедиться в удаче, сказал я. Мало ли что по-старушечьи значит давно, может быть, час для нее тоже давно. ─ Когда они уехали, ─ переспросил я, ─ сегодня?

─ Недели с две, ─ ответила Марфа Прохоровна, ─ а может, и дней с десять. (Значит, сразу же после скандала в квартире журналиста.) И как следует не рассчитались, ─ продолжала старуха, ─ все загадили. ─ Она снова хотела захлопнуть дверь, и снова я ее удержал, что несколько испугало старуху, которая, глянув на меня, спросила: ─ А тебе-то чего?

─ Коля здесь был? ─ спросил я, на этот раз спокойнее и проще, без волнения, ибо в главном был порядок. Такая во мне перемена успокоила старуху.

─ Был, ─ сказала она совсем уж не испуганно, а сердито. (Старуха эта вообще либо пугалась, либо сердилась, иных чувств я за ней не замечал.) ─ Прибегал как полоумный сегодня, тоже про этих спрашивал, которых он мне на квартиру всучил… К отцу не приведет и к матери… Все к Марфе Прохоровне… А попробуй, Марфа Прохоровна, у них на даче поживи, они тебя в третью домработницу превратят… Двух им мало.

Это уже было старушечье ворчание, и, махнув рукой довольно невежливо, но в радостном вдохновении оттого, что мои крайние опасения не оправдались, я выбежал из подъезда.

─ Коля здесь? ─ в надежде спросила Маша, обманутая моим радостным видом.

─ Был здесь недавно, ─ ответил я и, чтоб скрыть истинную причину радости, добавил, солгав, но солгав безопасно: ─ Марфа Прохоровна говорит, домой пошел, видно мы разминулись…