Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 1: Место: Политический роман из жизни одного молодого человека (страница 154)

─ Во-первых, Ваня еще не священник, а слушатель Духовной академии, ─ вмешалась Маша, сердито глядя на Колю, ─ а во-вторых, ты неплохих пакостей набрался от черносотенца Щусева.

Я вздрогнул, и сердце мое тревожно заколотилось. Маша совершила грубейшую ошибку, вытащив сейчас эту фамилию на поверхность, да еще публично и в таком непочтительном тоне… Но и я виноват. Надо было хотя бы в общих чертах объяснить ей ситуацию, конечно, не в подлиннике, но как-либо ухитриться и объяснить, что Коля пока еще под влиянием Щусева и все должно проводиться постепенно. Поистине Маша сильно изменилась, даже за тот короткий промежуток, что я ее знал. В ней появилась запальчивость, сопровождающая какой-то духовный перелом или сильное разочарование. В практических же ее шагах наблюдалась явная непоследовательность. Так, стремясь вырвать Колю из-под влияния родителей-«сталинистов» и как будто добившись этого, она тем не менее вела себя запальчиво и рубила сплеча.

─ Щусев русский патриот, ─ вскочил со своего места Коля, ─ он был в концлагере двадцать лет. Его пытали сталинские палачи, ему легкие отбили… А вы чем занимаетесь?

─ Позвольте, ─ сказал Виталий, ─ Щусев ─ это главарь хулиганствующей черносотенной банды, зарегистрированной у нас в списках… Вы спрашиваете, чем мы занимаемся? Мы стремимся в меру наших сил посеять в простых русских людях, в их сердцах, в их обманутых сердцах понимание трагической судьбы еврейского народа… Потоков крови… Оправдаться… За погромы и преследования…

─ А кто оправдается за реки русской крови… ─ крикнул Коля, ─ крепостное право и так далее… Русский народ сам замучен и страдает…

─ Так почему ж ты порвал со своим отцом? ─ уж окончательно теряя самообладание, крикнула Маша.

─ Я порвал с ним за то, что он сталинский стукач и иуда, а не за то, что он русский патриот, ─ крикнул Коля, ─ вот так… Да он и не русский патриот… Ты, Машка, ошиблась… И если ты его за это ненавидишь, за русский патриотизм, то ошиблась…

─ Вы антисемит? ─ спросила Лира, поглядев на Колю свысока, но тон и форма ее вопроса вышел глупый настолько, что Коля расхохотался, правда, первоначально искренне, а потом (хохотал он долго) уж явно с некоторой натяжкой.

─ А идите вы все к черту, ─ сказал Коля, ─ Гоша, пойдем отсюда, они нам еще обрезание сделают.

Такого я от Коли не ожидал, и вообще я его слышал впервые в этом ракурсе. Несмотря на общение со Щусевым, я не помню, чтоб тот при Коле что-либо говорил впрямую на подобные темы (мне даже казалось, что Щусев опасается), а неприязнь Коли к пионеру Сереже Чаколинскому, который по всякому поводу употреблял антиеврейские выкрики, создавала у меня впечатление, что Коля его не любит также и по этой причине. Должен, однако, ради справедливости заметить, что Коля, конечно же, пребывал в некоем юношеском противоборстве не столько с просемитской идеей, сколько с людьми, эту идею проповедующими, людьми, которые ему чисто физически не нравились. Ему неприятно было также, что сестра его Маша хочет увлечь его своей просемитской идеей и совершенно игнорирует личные Колины воззрения, точно он еще сопляк и мальчишка.

Брат и сестра стояли теперь друг против друга, снова, как на даче, крайне похожие, но теперь гнев не объединял, а разъединял их.

─ Так идешь, Гоша? ─ снова повторил Коля, но, глянув на меня, тут же заметил: ─ Хотя ты ведь влюблен в Машку… И черт с тобой, не буду тебе мешать…

Он бросился в переднюю, ткнулся в дверь, подергал ее, наконец справился с замком и выбежал. Я слышал, как шаги его протарахтели по лестнице и как хлопнула внизу дверь парадного. Я испугался, не обратит ли свой гнев Маша и против меня из-за публичных Колиных слов о моей влюбленности, но она эти Колины замечания опустила, словно не расслышала.

─ Извините меня, ─ сказала Маша, ─ извините, что я привела сюда брата. Он еще с детства сильно искалечен духовно. Тут и я виновата, но особенно родители, отец.

─ Да, ─ сказал Анненков, ─ это лишь подтверждает необходимость главную работу развернуть среди юношей.

─ Согласно современным психологическим исследованиям, ─ сказал Виталий, ─ основа духовного фундамента формируется к трем-четырем годам…

─ Ты хочешь сказать, что мы должны проповедовать любовь к евреям младенцам? ─ сказала Маша. Она была явно угнетена духовно, а значит, раздражена, да и к тому ж, как мне показалось, недолюбливала Виталия.

─ Представь себе, ─ вступилась за своего кавалера Лира, ─ дети подвергаются дурному воздействию именно в семье и именно с младенчества… Я где-то читала, что когда во время кишиневского погрома 1903 года евреям забивали в голову столярные гвозди, ребята совсем младенческих возрастов были со своими родителями и некоторые даже на руках… Совсем рядом с истязаемыми жертвами.

─ Зачем такие древние примеры? ─ сказал Виталий. ─ Недавно в моей школе ребята шестого класса выбили из рогатки глаз своему однокласснику еврею. А власти это дело постарались замять. Вот о чем, я считаю, надо написать листовку.

─ Ребята вообще дерутся, ─ сказала Маша, ─ особенно в этом возрасте. Так что повод для листовки явно неудачный.

─ Я тебя не совсем понимаю, ─ по-женски непоследовательно возразила Лира, ─ Саша (этот Саша Иванов безусловно их идейный вождь), Саша как раз всегда настаивал на том, чтоб примеры наших листовок были из сегодняшнего дня. (Уж не ревнует ли она Машу к Иванову?) Впрочем, ─ посмотрев на меня, сказала Лира, ─ впрочем, об этом не стоит при посторонних.

─ Во-первых, этот человек пришел со мной, ─ сказала Маша (после этих слов у меня сладко заныло сердце), ─ а во-вторых, ты… вы забываете самую основу нашей деятельности…

─ Да, да, Лира, ─ неожиданно поддержал Виталий Машу, может быть, в перепалке между этими двумя женщинами ощутив какое-то противоборство их за Сашу Иванова и потому из ревности приняв сторону противницы своей дамы. ─ Да, Лира, ─ продолжал он, ─ тут уж ты неправа… Основа нашей деятельности ─ полное отсутствие конспирации… Полная легальность… Мы не подпольная организация, а добровольное общество содействия тем статьям конституции, где говорится о расизме и об антисемитизме. Выпускает же добровольное общество содействия армии свою газету. Так же и мы должны выпускать свою листовку. И никаких тайн.

─ Вот и дождались, ─ сказала Лира. ─ Саша арестован, да и кто знает, что нас ждет.

─ Саше предъявлено обвинение в хулиганстве, ─ сказала Маша, ─ обвинение, совершенно общества не касающееся.

─ Ваш идеализм меня поражает, ─ сказала Лира Маше, но при этом демонстративно отвернулась от Виталия. Между ними явно назревало выяснение отношений.

─ Чай остынет, ребята, ─ сказал Анненков и снова улыбнулся.

Началось чаепитие почти что в полном молчании. Вернее, может, и мелькали какие-то незначительные реплики, какие из приличия сопровождают обычно чаепитие в компании, но все они как бы проходили мимо меня, ибо я «вдыхал» Машу, сидящую рядом со мной. Именно вдыхал ее аромат, как бы закусывая им чай, чрезвычайно оттого вкусный и бодрящий. Так в блаженстве прошло минут десять, пока вдруг не раздался звонок в дверь, причем настойчивый и беспрерывный. Так звонят только от возбуждения в радости или в тревоге. Все переглянулись.

─ Похоже, Пальчинский, ─ сказала Лира, ─ его манера.

«Пальчинский, ─ подумал я, ─ это еще кто? Значит, шестой?»

Пальчинский этот, во-первых, чрезвычайно соответствовал своей фамилии, ибо был не то что малого, но, вернее сказать, совсем хрупкого и нежного телосложения. Было ему лет тридцать, не менее, но на лице играл юношеский румянец. Ворвавшись (иначе не скажешь) в комнату, он тут же выпалил, словно боясь, что кто-нибудь похитит у него новость.

─ Подтвердилось, ─ крикнул он, ─ мне удалось точно установить, что в 1940 году велись переговоры о выдаче гестапо не только немецких коммунистов, но и евреев.

На мгновение наступила тишина. И не то чтоб крайняя новость испугала людей, живущих в атмосфере политических слухов и нашептываний. Всех невольно поразило радостное возбуждение Пальчинского, сообщавшего эту ужасную новость.

─ Известие о выдаче Сталиным немецких коммунистов уже фигурировало в западной печати, ─ сказал Пальчинский, ─ но насчет евреев ─ это впервые… Это может создать нашему обществу имени Троицкого международный авторитет…

─ Не кричи, ─ осадил его вдохновение Виталий, ─ ты-то откуда знаешь?

─ Я сам видел списки видных советских евреев, которых должны были передать гестапо в первую очередь… Ну, копию списков, конечно.

─ А где же ты их видел? ─ спросила Лира.

─ Видел, ─ сказал Пальчинский, ─ вернее, честно говоря, я беседовал с человеком, который их видел… Но он настолько авторитетен и заслуживает доверия, что это как бы я сам видел. Вы ведь знаете, что гестапо организовало всемирную перепись евреев, это знают все. Но то, что они потребовали статистические данные о советских евреях, это мало кому известно. А то, что такие сведения они получили, это никому не известно, и здесь уж мы можем о себе заявить… Это сведения всемирные.

Глаза его блестели, румянец расплылся по всему почти лицу. «Маньяк, ─ подумал я, ─ и стремится к всемирности. Настойчив, но, к счастью, неопытен и разболтан, как и я ранее». Ну почему же неизвестно? ─ сказал Виталий. ─ Я слышал какую-то историю о том, что немецкой разведке удалось похитить статистические данные о советских евреях.