Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 1: Место: Политический роман из жизни одного молодого человека (страница 143)
Рите Михайловне план крайне понравился, журналист же сидел задумавшись.
─ Немного по-мальчишечьи, ─ сказал он наконец.
─ Ну и прекрасно, ─ возразила Рита Михайловна.
─ Тише, ─ сказал журналист.
Маша вышла, одетая по-городскому, в крахмальной, модной тогда юбке пузырем, высоко открывающей ее ноги.
─ Машину мне не дашь, папа? ─ спросила она.
─ Нет, ─ сказал журналист, ─ мне она понадобится.
─ Что ж, я на автобусике, ─ сказала Маша, ─ если будешь в городе, заходи… А то о тебе давно уже говорят, что ты заперся и вернулся к своему сталинизму. Мы тебе билет оставим. Может, в дискуссии выступишь… Будет Арский. И из духовной семинарии профессор.
─ Мне некогда, ─ сказал журналист.
─ Еще чего не хватало, ─ добавила Рита Михайловна, ─ нашла компанию для отца, и так он уже достаточно наделал ошибок.
─ Как знаешь, ─ обращаясь к одному лишь журналисту и грубо игнорируя мать, сказала Маша, ─ Коле привет… Прячете его от меня… А этого антисемита ему в опекуны выбрали. ─ Она вдруг повернулась ко мне, погрозила мне кулаком и крикнула: ─ Эй, ты, махровый… Говнюк черносотенный… Голову оторвем…
Это было настолько дико и неожиданно даже и для родителей, не говоря уже обо мне, что мы секунду-другую сидели молча, ошарашенные, после того, как хлопнула калитка.
─ Напрасно мы ее отпустили, ─ сказал журналист, вскакивая, ─ с ней что-то происходит… Ее надо вернуть. Я не узнаю ее, буквально другой человек… ─ Он подошел к калитке, но Маши уже не было. Какого черта ты с ней ругалась? ─ грубо и не стесняясь меня, крикнул журналист жене. Выгнала дочь из дому, мать называется…
─ Ради бога, не сейчас, ─ тоже нервничая и волнуясь, говорила Рита Михайловна, наверное, что-то с этим Висовиным… Я что-то слышала, что он в психиатричке… Правда это или неправда, не знаю… Понятно, она нервничает, но ведет себя совершенно по-уличному… И что ты виноват… Ты… ты… Со своими антисоветскими штучками… Со своими евреями. Она зарыдала громко и грубо, но журналист, не обращая внимания, очевидно, привыкший, да и отвлеченный иным, скачал мне:
─ Молодой человек, догоните Машу… Попросите вернуться… Вы молоды, резвы, может, успеете… Скажите, отец просит вернуться… Из калитки налево и вдоль забора… Это к автобусной остановке…
Я выбежал и понесся изо всех сил, довольный тем, что есть возможность не присутствовать при разгаре грубого семейного скандала, который меня всегда пугал, с кем бы и где бы что ни случалось. Да и к тому же был предлог вступить в контакт с Машей. Бегать я умею и даже люблю, и бежал довольно резво по тропке вдоль дачных заборов, но. очевидно, и Маша шла очень быстро или даже бежала, потому что увидел я ее лишь миновав дачную улицу и выйдя в поле на открытую местность. Окликать ее здесь было неудобно, поскольку множество людей шло по полю от дачного поселка к шоссе. Поэтому я побежал изо всех сил, беря правей с тем, чтобы опередить Машу и оказаться перед ней лицом к лицу. Так оно и случилось. Очевидно, вид у меня был странный, да и появление мое крайне неожиданно, потому что Маша в первое мгновение опешила.
─ Маша, ─ сказал я, задыхаясь от бега и внезапной резкой остановки, так что сердцу моему стало так тесно в груди, что оно, казалось, вот-вот расшибет ее или само расшибется и сломается от бешеного своего стука. ─ Маша, ─ повторил я, делая частые паузы меж словами, ибо воздух мешал мне и было ощущение дыхания как трудной работы, которую приходилось выполнять и растрачивать на нее силы, нужные мне, чтоб сосредоточиться и удачным высказыванием повлиять на Машу. ─ Маша, ─ в третий раз, после долгой паузы, повторил я, ─ за что вы так со мной?… У меня была такая тяжелая жизнь…
Это было хоть и неожиданно и искренне, но неинтересно и не ново. Кажется, в крайних ситуациях у меня уже вырывались подобные восклицания. И действительно, с лица у Маши исчезла растерянность, вызванная моим внезапным появлением, и обозначилась столь опасная для меня язвительная насмешка.
─ Ну и что же, ─ язвительно-злобно сказала Маша, ─ если вы страдали в жизни, так обязательно должны ненавидеть евреев?…
─ Маша, ─ сказал я, ─ да о чем вы… Я и сам точно не знаю своего происхождения…
─ Не мелите вздор, ─ строго сказала Маша, ─ ваша антисемитская группа Щусева зарегистрирована у нас под номером вторым.
─ Я давно порвал со Щусевым, ─ торопливо и горячо заговорил я, ибо заметил, что Маша сделала нетерпеливое движение, собираясь идти далее, ─ я, собственно, здесь нахожусь, потому что родители ваши хотят через меня повлиять на Колю… Чтобы и его оторвать от этих мерзавцев… Может, этого и не следует говорить, кажется, ваши родители скрывают от вас, но я уж на свой страх и риск…
─ Вот как, ─ сказала Маша и, мне кажется, более внимательно и спокойно поглядела на меня.
─ Поверьте мне, Маша, ─ торопливо говорил я, стремясь не упустить благоприятный момент, который, кажется, наступал, ─ ради вас я готов на все…
─ Вот как, ─ повторила Маша, ─ а почему вы так неприятно наблюдали за мной из кустов… Мне даже страшно стало…
─ Да, да, ─ горячо говорил я, ─ да, Маша, да… Я временами ненавидел… и желал… по-животному… ─ Кажется, у меня происходило полное нравственное самообнажение, вызванное эмоциональной горячечностью, но, к счастью, как говорится, язык мой не поспевал за мыслями и речь моя состояла из малоинтересных обрывков, ничего особенно постыдного я о себе не выболтал, хоть вполне мог, ибо под взглядом Маши чувствовал приступ полного откровения, как на исповеди.
─ Ну ладно, ─ сказала она как-то по-отцовски, то есть с интонацией журналиста в голосе (у Маши и обороты речи, как я заметил, были отцовские). ─ Ладно, я вижу, вы чересчур возбуждены… Ладно… А насчет Коли это хорошо… Колю от меня прячут, от моего влияния… А ведь мальчик может совершенно погибнуть… Ведь он оказался в банде и был вовлечен туда собственными родителями.
─ Ну, насчет родителей вы уж преувеличиваете, ─ осмелился вставить я.
─ Замолчите, ─ капризно, по-женски топнув ногой, сказала Маша. ─ Вы ничего не знаете… Отец их финансировал…
─ Ну, не думаю, что ваш отец антисемит, ─ пытался, хоть и робко и невпопад, возражать я, дабы доказать Маше с первых же совместных шагов (а я верил, что мы наконец делаем первые совместные шаги), итак, дабы доказать, что я хоть и люблю ее безумно, но в вопросах нравственных принципиален. Я знал, что Маше это должно понравиться.
─ Ах, не в этом дело, ─ сказала Маша тихо и уже без злобы и напора (я внутренне торжествовал), ─ мой отец безвольный человек… А в такой стране, как Россия, безвольные люди обязательно должны прийти к антисемитизму… Ибо это то, куда несет тебя течение само собой… Вы знаете, чем-то он мне напоминает Висовина… Здесь они подобны…
─ А что с Христофором? ─ спросил я с участием, даже несколько преувеличенным, чтоб скрыть радостную надежду, во мне затеплившуюся. Не по тону даже, а по оттенку я чувствовал, что столь опасный соперник устранен.
─ Я порвала с ним, ─ твердо сказала Маша. ─ он отказался поддержать меня в деле, которому я решила посвятить свою жизнь… С антисемитизмом в России в основном борются сами евреи, а должны бороться русские… Я говорю с вами так прямо, потому что мне нечего скрывать… Я убеждена, что о нашей группе давно знают органы… И еще одна причина: я насчет Коли… Если вы уж так хорошо ко мне относитесь и имеете влияние на Колю… Причем родители вам доверяют… Отойдемте в сторону…
Мы сошли с тропинки и отошли к кустам.
─ Скажу вам прямо, ─ начала Маша, ─ я являюсь членом исполнительного комитета Русского национального общества имени Троицкого… Конечно, я бы никогда вам этого не сказала, если б не знала, что о нас и так уже все известно КГБ… Но мы не подпольная организация, мы общественная добровольная организация, которая действует в соответствии с конституцией… Впрочем, излишне болтать об этом все-таки не стоит, сами понимаете… Вы ведь в меня влюблены? ─ вдруг спросила Маша прямо и несколько цинично. (Как я уже говорил, даже я заметил в Маше перемену в этом смысле, хоть знаю ее недолго. Тут вопрос, очевидно, даже и не месяцев, а недель.)
─ Да, ─ сказал я растерянно, ─ влюблен.
─ Ну и хорошо, ─ сказала Маша, ─ иногда это полезно для идеи… Только не смейте на меня больше смотреть, как сегодня из кустов…
─ Клянусь вам, ─ с жаром воскликнул я.
─ Ну хорошо, хорошо, верю вам, ─ сказала Маша, ─ но надеюсь, вы понимаете, что я откровенна с вами не ради вас, а ради Коли. Коля мне брат, чудесный мальчик и вообще, по-моему, единственный человек, которого я люблю. Если вы поможете мне оторвать его от тех мерзавцев, от той сволочи и привлечь к нам, то я буду вам весьма и весьма…
─ Но собственно говоря… ─ замялся я, не зная, как поточней и попроще спросить у Маши об обществе, чтоб не обидеть ее и не вызвать подозрений.
─ Вы хотите подробностей об обществе? ─ пришла Маша мне на помощь. ─ Русское национальное общество имени Троицкого ставит своей целью борьбу со всеми формами личного и общественного антисемитизма в нашей стране. Несмотря на то, что общество именуется «русское», это свидетельствует скорее о его цели, чем о национальном составе его членов. Мы принимаем к нам всех, кроме евреев, чтоб враги наши не обвинили нас в пристрастии. Не обвинили в том, что мы еврейская организация, ибо, согласно еврейскому характеру, войди они в нашу организацию, обязательно возглавили бы ее в конечном итоге, если не прямо, так косвенно…