Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 1: Место: Политический роман из жизни одного молодого человека (страница 142)

Мы стояли на краю солнечной поляны, и прошло уже много времени, ибо если в начале нашего разговора солнце приятно ласкало, то ныне у меня появилось желание перейти в тень, к кустарнику, но я боялся пошевелиться. Кто знает, как повлияет это движение на Колю. Он стоял как бы весь застывший, прислонившись спиной к солнечному стволу чахлой, засыхающей березы, росшей одиноко посреди поляны и почти не дававшей тени.

─ Почему именно моя кандидатура? ─ сказал наконец Коля.

Я едва удержался, чтоб не расхохотаться от радости. Опасный поворот был позади, хоть по-прежнему следовало держать ухо востро. Одно неосторожное слово могло все погубить.

─ Скажу тебе честно, Коля, ─ начал я, чувствуя в себе нечто сродни творческому подъему, когда блуждания на ощупь кончаются и дальнейшее видишь наперед, ─ скажу тебе честно, Прохора этого, то есть Сережу Чаколинского, я не люблю… Что-то в нем чересчур пионерское… «Будь готов ─ всегда готов!» (Я знал, во всяком случае догадывался, что и у Коли то же ощущение, и тем самым контакт между нами еще более укрепляется.) Но личная ситуация у Сережи гораздо хуже, чем у тебя, Коля, ─ продолжал я. ─ У него отчим и так далее… И если возникнет опасность… Ты пойми меня правильно, ведь у отца твоего связи…

─ Перестань об этом, ─ крикнул Коля, покраснев от обиды, ─ что бы ни случилось, я не хочу преимуществ… Но я еще не понял суть дела…

─ На Щусева написан донос, ─ сказал я. ─ У организации имеются такие сведения… Мы с тобой тоже должны написать донос, но такого характера, который либо убедил бы сотрудников КГБ, что человека явно пытаются оклеветать, либо, если засевшие в органах тайные сталинисты дадут все-таки нашему доносу ход, мы должны будем пойти на риск и разоблачить их публично, доказав, что сведения эти высосаны нами из пальца… Следовательно, и прошлый донос также окажется перечеркнутым… Сведения должны быть самые дикие и клеветнические… Ты меня понял? Ты готов?

─ Да, ─ сказал Коля и крепко, по-мужски пожал мне руку.

Кажется невероятным, но этого простого и удачного объяснения не было у меня в начале разговора. Тем не менее я рискнул начать разговор, рассчитывая найти решение в процессе. И риск оказался оправданным. Коля был успокоен, и всякое подозрение с его стороны было нейтрализовано сознанием риска, а возможно, и жертвы, которую от него требовали. Так что сами подозрения относительно характера доноса в глазах Коли теперь выглядели как попытка отказаться от жертвы и избежать риска. Лучшего нельзя было и придумать для честного юноши. Мой план требовал лишь утверждения журналиста и Рты Михайловны.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

К завтраку неожиданно приехала Маша. Приезд ее я промopгал и увидел уже, когда она шла через двор, одетая с дачной смелостью, то есть в сарафан с оголенными плечами и босая. После тех оскорблений и унижений, которым она меня публично подвергла, нежность моя к ней исчезла, но страсть не утихла, а наоборот, я наблюдал за ней из кустов у забора с какой-то жестокой жадностью. Она прошла совсем рядом, как мне показалось, не заметив меня, и я сумел разглядеть у краев свободно сидящего сарафана белые, не тронутые солнцем девственные участки тела на груди ее и у плеч. Пахло же от нее по-телесному остро и по-дачному свободно и естественно ─ потом и еще чем-то пряным. Ни от одной женщины и даже от самой Маши ранее, когда я испытывал к ней нежность, не исходил такой манящий и дразнящий запах. Это не был запах любви, а зачатия, запах мгновения, обесценивающего долгую бытовую жизнь. Мышцы мои напряглись, и мне вдруг показалось, что я стою чуть ли не готовый к прыжку. Лишь минут через пять после того, как Маша прошла, я несколько опомнился и отдышался. Судя по всему, Маша пошла к деревянному столу под деревьями, где в погожие дни семья журналиста завтракала и обедала. (Ужинали они, как правило, на застекленной веранде.) И действительно, за столом, где стояли сметана, творог, малосольные огурцы и дымящийся картофель, уже сидели журналист, Рита Михайловна и Маша. Коли не было, и это меня несколько насторожило. Рита Михайловна и журналист улыбнулись мне и показали на место рядом с Машей, которое было свободно.

─ Ну нет уж, ─ глянув на меня как-то быстро и остро, сказала Маша. ─ Мне не очень приятно сидеть за столом с этим… Да еще рядом…

─ Маша, ─ крикнула Рита Михайловна, ─ ты опять…

─ Опять, ─ сказала Маша, и у рта ее появились упрямые, злобные складки, ─ опять, мама… Мне надоел этот маньяк… Черт знает кого вы приводите в дом… Если б вы видели, как он наблюдал за мной из кустов… Как волк… Я даже испугалась…

Значит, она заметила. Меня обдало холодной испариной, точно нечто стыдное, что скрываешь намертво, стало известно всем. Тем более что за столом после этих слов Маши наступила некоторая тягостная и неловкая пауза.

Оставь свои капризы, Маша, ─ сказала наконец Рита Михайловна (журналист все время молчал, и мне показалось, что лицо у него опухшее от бессонницы. Этот вид мне хорошо знаком). ─ Ты красивая девушка, ─ продолжала Рита Михайловна, стремясь игривостью замять неловкость, ─ неудивительно, что на тебя смотрят молодые люди.

─ Молодые черносотенцы…

─ Почему черносотенцы? ─ нарушил наконец молчание журналист. ─ Что ты вообще понимаешь в этом сложном для России вопросе?…

─ Ах, для тебя это уже сложно. ─ резко сказала Маша, ─ быстро же ты деградируешь.

─ Последнее время, Маша, ─ сказала Рита Михайловна, ─ ты не можешь посидеть с родителями за столом две минуты спокойно… Так, чтоб не наговорить пакостей… Ты ведь отлично знаешь, что твой отец всегда помогал и поддерживал евреев… У него все друзья евреи, так что отца самого даже считают евреем, несмотря на то, что он дворянин, уроженец Тверской губернии, ─ она сказала именно по-старорежимному ─ «губернии»… ─ Русского человека вообще редко встретишь в нашем доме, ─ добавила она уже явно некстати и заговариваясь, потому что и Маша и журналист одновременно посмотрели на Риту Михайловну протестующе, а Маша еще и возмущенно.

─ Ну, мама, поздравляю, ─ сказала Маша, ─ договорилась ты до ручки… Мне-то наплевать, я взрослая, но Коля ведь еще мальчик…

─ Ладно, ─ быстро сказал журналист, ─ давайте завтракать, а то мы тут наговорим…

Несмотря на вкусную пищу, ел я торопливо и без аппетита. Близость Маши волновала и пугала меня. А она, высказавшись, ела спокойно, совершенно не обращая на меня внимания.

─ Кстати, ─ сказала она в конце завтрака, когда Глаша подала кофе, ─ кстати, сегодня у химиков в клубе интересный доклад… Конечно, анонимный, но все равно аншлаг… Билетов не достать, помещение ведь маленькое ─ столовая, которая по вечерам используется как клуб…

─ Что значит «анонимный», ─ спросил журналист, ─ в каком смысле?

─ Ах, это теперь распространилось, ─ сказала Маша, ─ дается на утверждение в парторганизацию некая общая тема и некий приемлемый текст, а читается иное… Сегодня, например, доклад: «Интернациональный долг советского человека»… Цитаты из Ленина и Маркса… Но суть доклада в секретном пока подзаголовке, да и текст будет почти иной…

─ Вот как, ─ сказал журналист, ─ какой же?

─ Мифологические основы антисемитизма, ─ сказала Маша.

─ Вот как, снова повторил журналист мне показалось, с интересом, потому что Рита Михайловна посмотрела на него с беспокойством.

─ Искалечил страну Хрущев, сказала нервно Рита Михайловна.

─ Глупая ты, мама, сказала Маша. Тебе бы в Охотном ряду рыбой торговать…

─ И это ты говоришь матери при чужом человеке? сказала не нервно уже. а даже как-то устало Рита Михайловна.

─ Но не я ведь приглашала сюда этого нахлебника, ─ сказала Маша, поглядев на меня со злобно-мстительной усмешкой.

─ Можешь ты мне пойти навстречу, Маша? ─ спросила Рита Михайловна.

─ Да, мама, ─ сказала Маша.

─ Уезжай, Маша, с дачи сейчас же и не показывайся мне на глаза по крайней мере две недели…

─ Хорошо, мама, ─ сказала Маша, ─ я так и сделаю.

Обе они говорили спокойно и тихо, несмотря на скандальность ситуации, но если у Риты Михайловны это шло от искренней усталости, вдруг ею овладевшей (очевидно, сказались и волнения ночи, о которых Маша, кажется, не знала), то у Маши это шло от некоего вежливого цинизма, который все-таки начал являться в ней после ряда общественно-политических разочарований, а также чисто женского напора ее цветущего молодого тела, которое она явно ущемляла.

Глянув на Машу (весь завтрак я не осмеливался на нее глядеть, ибо она заметила бы мой взгляд, но когда она поднималась из-за стола, я улучил момент и глянул), так вот, глянув быстро и исподтишка, я почему-то подумал, что, наверно, Маша часто плачет по ночам в подушку. Демонстративно насвистывая и шлепая босыми ногами, Маша ушла в дом, очевидно, переодеваться для поездки в город.

─ Ох-хо-хо, ─ по-старушечьи тягостно вздохнул журналист.

─ А где Коля? ─ спросил я.

─ Едва Маша позвонила, что едет, мы его действительно отправили на соседнюю дачу… Нашли предлог… Маша последнее время совсем бешеная стала, ─ сказала Рита Михайловна.

─ У меня все в порядке, ─ оглядываясь и понизив голос, сказал я.

─ Уже? ─ удивленно и радостно спросила Рита Михайловна. ─ Говорили с Колей?

─ Да… Он согласен… Конечно, пришлось кое-что придумать… ─ И я в двух словах изложил план доноса в КГБ и мотивы, по которым Коля согласился его подписать.