Фридрих Герштеккер – Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях (страница 74)

Еще не успели смолкнуть разговоры на улицах и в домах города о несчастье, постигшем обеих девушек, как новым поводом для пересудов стала весть о преждевременной смерти единственной дочери барона фон Рорена. Правда, врачи, вернувшиеся из дома барона в город, уверяли всех, что еще утром девушка была жива и что, вероятно, жива и сейчас; возможно, апоплексический удар — следствие ночного переохлаждения и бала — прервал ее хрупкую жизнь. Но кто бы поверил этому? Все были убеждены в том, что молодую баронессу постигла участь остальных, а барон, заботясь о ее чести, купил молчание врачей.

И в самом деле, дом фон Роренов из средоточия необузданного веселья внезапно превратился в обитель печали, а несчастный отец был просто безутешен. Его отчаяние, которое и без того казалось безмерным, усилило еще и то обстоятельство, что вместе с жизнью юной баронессы он лишился всех векселей и наличных денег, всех ожерелий, колец и драгоценностей, которые были получены им или его дочерью от графа Альтенкройца. Да и сам граф, которого искали повсюду, вдруг каким-то непостижимым образом сделался невидим. Его комнаты выглядели настолько пустыми и нежилыми, словно он там никогда и не жил. Он исчез вместе со всеми принадлежавшими ему вещами, слугами, лошадьми, каретой — словом, не оставил ничего, напоминавшего о его существовании.

Так в один и тот же день были преданы земле тела всех трех несчастных невест. Три похоронных процессии одновременно встретились на кладбище за городом. Священник начал читать над всеми сразу общую молитву. В это время один из участников процессии, закутанный в черный плащ, отделился от остальных. Но едва он сделал несколько шагов в сторону, как весь его облик тут же изменился: Теперь он шел в причудливом, старомодном одеянии белого цвета и с белым пером на шляпе; у него на спине и, когда он оборачивался назад, на груди были отчетливо видны три темно-красных пятна. При ходьбе на его белоснежный камзол и светлые панталоны падали капли крови. Он направился в сторону живодерни и внезапно скрылся из виду. Страх охватил не только молившихся, видевших его, но и носильщиков гробов, которые были уже готовы опустить их в могилы. Дело в том, что гробы показались им настолько легкими, словно в них ничего не было. Тем не менее они в ужасе бросили пустые гробы в могилы и наскоро забросали их землей. Внезапно над этим местом разразилась страшная буря с ливнем. Люди, не помня себя от страха, побежали к городским воротам. Им вдогонку завывал пронзительный ветер.

Спустя несколько дней барон в глубокой скорби покидал свое поместье. Никто из его семьи больше не возвращался сюда. Сады вокруг заглохли. Замок еще долго стоял так, покинутый и нежилой, пока не стал однажды, Бог весть от чего, добычей огня.»

Этими словами Вальдрих завершил свою историю. Было заметно, что в этот раз внимательные слушатели и слушательницы покидали свои места, менее впечатленные второй частью рассказа, чем его началом. Непринужденно болтая, гости разбрелись по разным углам дома. И все же нельзя было сказать, чтобы легенда не подействовала на их воображение, так как весь вечер говорили только о ней, а некоторые даже всерьез обсуждали возможность существования подобных привидений. Наиболее дерзко издевался над сказкой старик Бантес. Однако его остроты и насмешки имели лишь ограниченный успех, так как его свободомыслие давно уже стало притчей во языцех, равно как и то, что именно его имел в виду старый пастор, когда упоминал в своей проповеди об арианах, натуралистах, деистах, атеистах и социнианах.

Какой бы отклик ни нашла история Вальдриха в душах слушателей, но факт остается фактом: все последующие дни она была на устах у всего города, снабженная естественными в таких случаях дополнениями и уточнениями. В другое время ее вряд ли хватило бы для того, чтобы заполнить вечерние часы падкого до всевозможных историй «зимнего общества». Теперь же, когда в повестке дня значился пункт о столетнем юбилее возвращения «мертвого гостя», даже самых свободомыслящих и равнодушных не могли оставить в стороне все эти разговоры о нем.

Сам Вальдрих лишь позднее узнал, какие непредвиденные последствия имела его история. Дело в том, что ему пришлось по делам своего гарнизона отлучиться на несколько недель из города. Он охотно отложил бы эту поездку не только из-за ожидаемой раньше обычного отвратительной зимней погоды, но и ради Фридерики, а точнее, ради себя самого: только сейчас, когда у него появился соперник в лице фон Хана, его любовь стала перерастать в страсть. Правда, он не сомневался ни в преданности ее сердца, ни в том, что ей хватит мужества остаться в стороне от коммерчески выверенных свадебных планов ее отца, однако Вальдриха пугали всевозможные непредвиденные обстоятельства. Но, даже отбросив все сомнения, Вальдрих не мог допустить даже в мысли возможность разлуки с девушкой, которая стала его невестой — хоть и тайной — и которую он боготворил со всей пылкостью своего молодого сердца. Но приказ был приказом — и солдату оставалось только повиноваться.

«Фридерика, — сказал он ей вечером накануне своего отъезда, неожиданно оставшись с девушкой наедине в полутемной комнате, — Фридерика, никогда я еще не покидал Хербесхайм и всех вас с таким тяжелым сердцем, как сейчас. Пусть это будут всего лишь несколько недель — мне они кажутся вечностью. Меня преследует мысль о какой-то надвигающейся беде, мою душу терзают предчувствия. Мне было бы легче, если бы я знал, что должен умереть за тебя».

Фридерику испугали его слова. Она взяла его за руку и сказала: «Может быть, ты так волнуешься из-за того, что в твое отсутствие может приехать господин фон Хан? Или ты сомневаешься в моей верности? Не бойся ничего; прошу тебя — не бойся! Позаботься не обо мне, а о себе, о своем здоровье и жизни в это опасное время года. Потому что, должна признаться, мне тоже никогда еще не было так тяжело расставаться с тобой, как сейчас. Не знаю почему, но я очень боюсь, что ты больше не вернешься».

Оба продолжали обмениваться своими опасениями и тревогами, и те прощальные слова — со слезами, поцелуями, объятиями и с тяжелым чувством взаимной утраты — могли быть сказаны только сейчас, а не прилюдно и позже. Неожиданно в комнату вошла служанка с зажженным светильником. Вальдрих торопливо попрощался с Фридерикой и вышел на улицу, чтобы дать выход слезам и страданиям. Фридерика ушла в свою комнату, чтобы, сославшись на головную боль, лечь в постель и спокойно провести вечер наедине со своими мыслями.

Ночью капитан уехал. Накануне господин Бантес уговорил его выпить с ним хорошего согревающего пуншу. Но пунш не поднял настроения уезжавшему, хотя он усиленно разыгрывал перед господином Бантесом весельчака. Однако госпожа Бантес это хорошо заметила. И когда на следующее утро она подошла к постели Фридерики и спросила ее: «Как спалось? Тебе не лучше?» — то заметила, что у девушки бледное лицо и заплаканные глаза.

«Дитя, — обратилась она к Фридерике, — я вижу, что ты больна. Почему ты скрываешь от матери свои страдания? Разве я больше не твоя мама? Разве я тебя люблю меньше, чем прежде, или ты меня любишь меньше с тех пор, как полюбила Вальдриха? Почему ты краснеешь? Разве я неправа? Нет ничего постыдного в твоей любви к нему; однако то, что твое сердце не так, как прежде, открыто мне, заслуживает порицания».

Фридерика приподнялась на постели и, громко плача, прижалась к материнской груди.

— Да, — призналась она, — я люблю его. Да, я обручилась с ним. Вы это знаете. Я была неправа, когда ничего не говорила моей доброй маме. Но я хотела ведь только скрыть свое горе, чтобы не причинять ей страданий раньше времени. Когда-нибудь — но пусть это случится как можно позже — отцу придется узнать, что лучше я умру незамужней, чем отдам свои руку и сердце выбранному им для меня человеку. Об этом я думаю про себя все это время.

— Дитя, я пришла сюда не для того, чтобы упрекать тебя в чем-либо. Я прощаю тебе недоверие к материнскому сердцу, которое всегда было открыто для тебя. Не будем говорить об этом. А что касается вашей с Вальдрихом взаимной симпатии, то я уже давно опасалась ее. Да иначе и быть не могло. Не в ваших силах было что-то изменить. Но не волнуйся, а надейся, молись! Если это угодно Богу, то все будет хорошо. Вальдрих достоин тебя, хотя отцу это и не понять. Я скажу папе о ваших отношениях.

— Ради Бога, только не сейчас!

— Да, Фридерика, сейчас. Лучше было бы, если бы я сделала это раньше. Я обязана сказать ему все, потому что я его жена. Поэтому я не хочу и не могу скрывать ничего важного от моего мужа; не позволяй и ты ничего подобного в отношениях со своим будущим супругом. Первая же тайна, которая появляется у мужа или у жены друг от друга, разрушает все былое счастье, вносит недоверие и скованность в отношения между ними. Как бы мы ни поступали иногда — правильно или неправильно, — открытость никогда не повредит и, более того, она предотвратит много зла и не позволит совершить ни одной непоправимой ошибки.

— Но что мне делать? — спросил Фридерика.

— Тебе? Что делать? Разве ты этого не знаешь? Обратись с тихой молитвой к Богу. Общение с тем, кто вращает светила наверху и управляет движением пылинок здесь, внизу, возвысит, освятит и успокоит тебя. Ты станешь мыслить и действовать более взвешенно и благородно. И тогда ты не совершишь ничего дурного. Поверь мне: праведные мысли и праведные поступки оградят тебя от любой несправедливости.