Фридрих Герштеккер – Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях (страница 49)
Я пошел обратно, снова переступил через могильный камень, разобрал свои вещи и отправился в церковь, где я усердно работал и работал, не думая ни о чем другом, кроме моей картины. Ровно в десять я, не раздеваясь, лег спать, оставив дверь открытой настежь, и, поскольку чувствовал смертельную усталость, быстро заснул, но в полночь опять проснулся и увидел его стоящим перед собой.
На сей раз он стоял не на пороге, а в самой комнате, и я совершенно ясно увидел: да, это была фигура человека, женщины, монахини-камальдолянки.
Лицо различить было невозможно, как, впрочем, и все видение напоминало мираж.
Я не бежал, я остался — и с тех пор она приходила ко мне каждую ночь. И от ночи к ночи ее фигура становилась все более резко очерченной. Облачко уплотнялось, приобретало устойчивую форму, тело. Из туманного лика вырисовывалось лицо и его отдельные черты.
Весь процесс возникновения и становления, от первого бледного марева до полного воплощения, растянулся на несколько недель. Теперь видение осязаемо возникло передо мной в белом одеянии камальдолянки, с белым капюшоном на голове; но из-под мрачного облачения выбивались локоны золотых волос, а на юном, восково-бледном прекрасном лице горели темные, неприветливые глаза.
Сестра Магдалена из Падуи, двадцатилетняя грешница, так и умершая в карцере нераскаявшейся и похороненная перед порогом своей камеры; эта не по-христиански погребенная сестра Магдалена была… молодой монахиней с картины на алтаре.
Я и в самом деле не смог бы сейчас ответить, как мне удалось осуществить свое намерение и остаться там. Но, как бы там ни было, я остался. И ночь за ночью меня мучил кошмар, который, как я теперь знаю, не был ни плодом воображения, ни обманом зрения, ни галлюцинацией, ни миражом. Я не знаю, как мне удалось не сойти с ума от мысли, что мир духов не изолирован от нас.
И все-таки я сумел вынести все это.
Может быть, на протяжении всего этого времени я находился в каком-то полуобморочном состоянии, иначе я не смог бы пережить это. Возможно, тому способствовала в какой-то мере малярия.
Во всяком случае, весь день я был на ногах и весь день я работал, чувствуя себя совершенно здоровым, здравомыслящим и нормальным человеком.
Дело в том, что я беспрерывно наблюдал за собой. Я следил за собой, контролировал себя. Ни одно движение не ускользало от моих наблюдений. Сегодня я почти уверен в том, что жил тогда в постоянном страхе по поводу того, что со мной творилось. Другими словами, я боялся постепенно сойти с ума. Однако именно мои опасения были верным признаком моей нормальности.
Как и прежде, сестра Анжелика была единственной из монастырских женщин, с которой мне удавалось поговорить. Ни разу я не сталкивался ни с одной из них. По-прежнему я видел монахинь только с высоты церковной лестницы в момент, когда они шли к богослужению, и по-прежнему я не замечал, чтобы на меня был брошен хотя бы один беглый взгляд из-под капюшона. Я даже не знал, кто из двенадцати был преподобной матерью настоятельницей.
Я решил ни единым словом не обмолвиться сестре Анжелике о еженощных ужасных происшествиях в моем доме — и мне действительно удалось это. Впрочем, чем помогла бы она мне в противном случае?
В одну из этих ночей я набрался смелости заговорить с призраком: «Кто ты и чего ты хочешь от меня? Почему ты преследуешь меня? Я не сделал тебе ничего плохого, а ты отравляешь мне жизнь. Могу ли я чем-нибудь помочь тебе? Чем? Скажи! Я и это переживу. Во имя Господа, скажи мне!»
Но призрак молчал.
Тогда я начал задавать каждый вопрос в отдельности:
— Кто ты?
Никакого ответа.
— Почему ты преследуешь меня?
Никакого ответа.
— Я могу тебе помочь?
И на сей раз безрезультатно.
Тогда я воскликнул: «Если ты не умеешь говорить, то дай мне, по крайней мере, знак, что ты понимаешь человеческую речь… Дашь ты мне знак?»
Никакой реакции.
Снова стал я задавать вопросы: «Ты — призрак мертвой сестры Магдалены? Да или нет?.. Отвечай же, не молчи! Да пошевелись ты как-нибудь!»
Но она неподвижно стояла передо мной до тех пор, пока мною не овладела вдруг та самая странная усталость, и я, словно одурманенный, свалился в постель.
«Ты останешься, ты выдержишь все; ты должен теперь остаться, должен все выдержать! Ни о чем другом сейчас не может быть и речи, пусть даже твой рассудок и в самом деле помутится. В твою жизнь вторглось сверхъестественное. Тут уж ничего не изменишь. Ты должен испытать себя, готов ли ты к этому. Даже если тебе все это кажется непостижимым, ты должен во что бы то ни стало не терять контроль над собой. Слышишь: ты должен!» — так я внушал самому себе. В то же время я не прекращал работу над моей копией — но теперь уже с лихорадочной поспешностью. Поскольку с тех пор как я узнал в привидении героиню моей картины, мой страстный интерес к странному образу еще больше усилился и стал уже принимать чуть ли не патологический характер: я писал женский образ, который являлся мне ночью привидением! Мыслимым ли было дело!
Другой обет, который я добровольно дал себе, также строго соблюдался мною: ни словом не обмолвился я сестре Анжелике о моих ужасных ночах. Мы виделись ежедневно, но почти никогда не разговаривали и, ограничившись молчаливым приветствием, проходили мимо друг друга. В моем неестественном состоянии, в которое я все больше погружался, даже она, живая женщина, с ее угасшим взглядом и бесцветным голосом, начинала казаться мне призрачным существом, а мое убежище здесь — проклятым местом, населенным духами покойных. Во всем этом было что-то жуткое, чего нельзя было себе ни помыслить, ни представить.
На второй или третий день после той ночи, когда я так безуспешно пытался заклинать привидение, сестра Анжелика, к моему удивлению, снова сама заговорила со мной:
— Извините, сударь! Ваша картина все еще не готова?
— Это большая работа. Но почему вы спрашиваете? Я здесь слишком долго нахожусь? Несмотря на все мои старания оставаться незамеченным, я все-таки мешаю кому-нибудь? Скажите же прямо. Я очень прошу вас.
— Вы здесь никому не мешаете. Я спросила это ради вас.
— Почему — ради меня?
— Вы работаете слишком много.
— Много работать — это счастье, добрая сестра Анжелика.
— При этом вы почти ничего не едите.
— Вы не подумайте; все очень вкусно. Монастырская кухня, пожалуй, намучилась со мной?
— Вы плохо выглядите. Вы нездоровы?
— Благодарю вас, отнюдь.
— И все же вы, вероятно, больны.
— Нет, что вы.
— Извините, но вы с каждым днем выглядите все хуже, все больше усталым.
— Вы находите?
— Может быть, ваше жилище нездоровое?
— Нет, не думаю.
— Или у вас беспокойные ночи?
— Вы очень любезны, сестра Анжелика. Благодарю вас от всего сердца.
— Мне кажется, что вы словно теряете у нас жизненную силу. С каждым днем все больше и больше.
— Может быть, я и в самом деле работаю слишком много.
— Надеюсь, что вы скоро закончите свою работу, и мы расстанемся.
Все это она проговорила своим неживым голосом, с безнадежным взглядом; затем она молча попрощалась со мной и ушла.
Одна фраза из этого разговора неотвязно вертелась у меня в голове: «Мне кажется, что вы словно теряете у нас жизненную силу. С каждым днем все больше и больше».
Да, так оно и было! Казалось, словно призрак своей материализацией был обязан моему мозгу, моей живой крови, которую он высасывал из меня.
И все-таки я должен был оставаться!
Глава 14
Мне теперь казалось, будто визиты сестры Магдалены — а это была, безусловно, она! — перешли в другую стадию. Она стала теперь настолько реальной, насколько это было возможно для духа. Я теперь мог бы изучать расположение складок на ее призрачном монашеском одеянии и вместо камальдолянки на алтаре мог бы писать портрет прямо с натуры. И даже выражение ее лица было тем же, что и на церковном образе. Это было лицо молодой, красивой и страстной женщины, которая должна подчиниться безжалостной и непреодолимой силе, но противится ей всей своей своенравной душой. Ее большие, темные, как ночь, и властные глаза горели такой страстью, перед которой отступила даже смерть.
В свой смертный час сестра Магдалена, казалось, восстала не против воскресшего Сына Божьего, а против самой смерти, которую она хотела преодолеть и преодолела,
Очень медленное и постепенное обретение голоса было второй и окончательной стадией материализации.
В его прежде таком неподвижном лице происходило какое-то изменение. Уголки губ стали подрагивать, словно он силился открыть рот. Губы были плотно сжаты, в то время как глаза с самого начала были широко раскрыты, словно ничья милосердная рука не сжалилась над ней и не закрыла их в смертный час. Во время своих визитов ко мне призрак пытался разжать плотно сжатые губы. Казалось, он терпит настоящие муки, что даже вызвало во мне сочувствие.
Первым звуком, который вырвался изо рта привидения, был глубокий вздох. Это был приглушенный жалобный стон, глухой горестный вопль! Я не слышал, чтобы человек был способен издавать такие звуки.
Только духу, мятущейся тени, существу с того света мог принадлежать такой голос!
Ужас, который вселил в меня этот вопль, настолько потряс меня, что той ночью я больше уже ничего не воспринимал.