Фридрих Герштеккер – Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях (страница 23)

Детское выражение еще сильнее обозначилось на его лице, а добродушные карие глаза с простодушным ожиданием уставились на меня. У видев мое удивленное лицо — а я еще, кажется, покачал головой, — он, не успел я даже возразить, сказал:

— Ну да, конечно… Так не делается. Не обижайтесь на меня. Дома нас всегда заставляли ходить в церковь: нас туда гнала мама. И в тот год, когда я после конфирмации еще был в деревне, она всегда водила меня причащаться. А с тех пор как я на фабрике, я уже забыл, какое оно. Ведь здесь я уже, кажется, три года.

Эти слова вызвали во мне странное чувство: что-то подсказывало мне, что в данном случае мне можно было нарушить традицию и выполнить искреннее желание бедного малого. Тем не менее меня все еще одолевали сомнения.

— Святое причастие, — сказал я, — называется также таинством евхаристии. Служитель церкви может причастить только того, кто лежит на смертном одре и сам не в состоянии прийти к алтарю. А кроме того, сосредоточенная подготовка посредством молитв и исповеди…

— Господин пастор, — перебил он меня и со сверкающими глазами прошептал: — Вы дадите мне его.

Не знаю, моими ли словами был вызван этот сердечный порыв, но в голосе его прозвучала такая радостная уверенность, что, словно покорившись этой непреодолимой уверенности, я кивнул ему и ответил: „Да“.

Он облегченно вздохнул и, извинившись, скрылся за ширмой.

Теперь, когда рядом со мной никого не было, ко мне опять вернулось прежнее ощущение странности происходившего здесь.

Стены комнаты, в которой я находился, были настолько низкими, что стоило только поднять руку, как кончики пальцев доставали до потолка. При убогом свете лампы трудно было что-либо хорошо рассмотреть. И все же я увидел грубо сколоченный стол, рядом с ним — стул; у стены — кровать с висевшим над ней портретом; а немного правее — пару приколотых к двери иллюстраций из дешевого журнала.

Мне недолго пришлось ждать Франца Меллера. На нем был черный, несколько мешковато сидящий воскресный сюртук. Весь вид его выдавал неуклюжие попытки в спешке принарядиться. Его лицо было серьезным и торжественным. С робким почтением косился он на чашу.

Потом, когда были прочитаны молитвы и произнесены слова исповеди — а он делал это истово, — я причастил его. И, несмотря на то, что я заранее готовился встретить здесь умирающего, никогда ранее у меня не возникало ощущения такой торжественности и чистоты и ни в одной церкви я не чувствовал такой близости к Господу нашему и Спасителю, как в этом рабочем жилище.

Франц Меллер не позволил мне идти одному и вызвался проводить меня — хотя бы по улицам рабочего квартала. Я с удовольствием согласился. По пути я заглянул в двадцать первый. Там никто ничего не знал: старому Петцельту стало лучше, а его жена ко мне не приходила. Короче говоря, мне пришлось убедить себя в том, что я стал жертвой глупой шутки. Священник в городе, где живут самые разные люди, должен быть готов во всему и научиться быть терпимым. А кроме того, когда я увидел выражение тихой радости на лице молодого рабочего, обратный путь не показался мне тяжелым.

На следующее утро в комнату ворвалась моя взволнованная жена. Наша местная газета опубликовала экстренный выпуск. Я храню его до сих пор. Жирным шрифтом было выделено в нем сообщение о том, что в половине девятого утра на крупной энской фабрике произошел взрыв котла, в результате которого один рабочий — Франц Меллер — погиб и еще один был тяжело ранен. Мне остается добавить только одно: на похоронах был его брат, влачивший жалкое существование в лачуге, в нескольких милях к северу от города. Я заметил его только у гроба, после моей речи — от волнения у меня дрожал голос — он подошел ко мне и пожал руку. Я как мог утешил его и проводил — благо, это было недалеко — с кладбища в город. Первые же его слова заставили меня вспомнить о том диалекте. Я услышал его вечером того дня, когда меня позвали на улицу Корнгассе, двадцать три. Сам Франц Меллер уже не говорил на нем: три года на фабрике сгладили его речь.

Мое сердце болезненно сжималось при каждом слове, сказанном мной брату покойного. Ноги словно сами привели меня на Корнгассе.

„Смотри-ка, — сказал рабочий, открывавший мне тогда дверь, — вы оказались правы, господин пастор. Вот так история!“ Не помню, что я тогда ему ответил. В памяти остался только его удивленный взгляд мне вслед, когда мы с братом покойного карабкались вверх по крутым ступенькам.

Так я снова оказался в этой комнате, но теперь уже при ярком свете дня. На двери были все те же иллюстрации, а над кроватью по-прежнему висел портрет, который я не смог тогда рассмотреть из-за плохого освещения.

Я подошел ближе. У изголовья кровати мне пришлось остановиться — так дрожали у меня колени. На портрете была изображена та пожилая женщина, которая позвала меня на — улицу Корнгассе. Кажется, брат покойного заметил мой взгляд.

— Это наша мама, — сказал он.

— Почему же она… не пришла на похороны?

— Ах, господин пастор: уже прошло три или четыре года с тех пор, как она умерла. Поэтому Францу пришлось уйти в город.

Я больше не задавал вопросов и лишь неотрывно смотрел на портрет.

— Знаете, у меня дома есть еще один, точно такой же. Если господин пастор… если он, может быть… — преодолевая смущение, говорил он.

Видя его нерешительность, я помог ему утвердительным кивком головы. Так этот портрет попал ко мне. Он висит в своей старой картонной рамке над моим письменным столом.

Вот и все, что я хотел рассказать вам».

ФРИДРИХ ГЕРШТЕККЕР

Гермельсхаузен

Осенью 184… года один молодой, жизнерадостный человек с ранцем за спиной и посохом в руке медленно и беззаботно шагал по широкой проезжей дороге, которая вела от Марисфельда вверх к Вихтельсхаузену. С первого взгляда было ясно, что это был не ремесленник, который ходит из города в город в поисках работы, если еще раньше род его занятий не выдавал маленький, аккуратно сделанный этюдник, привязанный к ранцу. Безусловно, это был художник. Дерзко сбитая на макушку черная шляпа с широкими полями, длинные белые локоны; мягкая, еще совсем юная, но уже густая борода — все говорило за это, даже немного заношенный бархатный сюртук, в котором ему было, пожалуй, жарковато в теплые утренние часы. Он его расстегнул, и находившаяся под ним белая рубашка — жилетки он не носил — была лишь слегка собрана в воротнике платком из черного шелка, обязанным вокруг шел.

Когда до Марисфельда оставалось не больше четверти часа ходьбы, до его слуха донесся оттуда колокольный звон, и он, остановившись и опираясь на посох, стал внимательно вслушиваться в казавшиеся очень близкими звуки колокола, каким-то удивительным образом доносившиеся сюда. Колокол уже давно отзвонил, а он все еще стоял на месте и мечтательно рассматривал склоны гор. В мыслях он уже был с родными — с матерью и сестрами — в небольшой приветливой деревеньке у подножия Таунуса. У него, кажется, даже навернулись на глаза невольные слезы. Однако его легкий и веселый нрав гнал прочь все мрачные и печальные мысли. Сняв шляпу, молодой человек одарил доброй улыбкой пройденный путь, а затем, крепче сжав в руке свой грубый посох, бодро зашагал дальше.

Тем временем солнце порядком прогрело широкую, однообразную проезжую дорогу, которая покрылась плотной коркой пыли, и наш путешественник уже стал время от времени посматривать по сторонам — не найдется ли где-нибудь более удобная тропа? Правда, справа от основной ответвлялась еще одна дорога, которая, однако, едва ли была лучше первой и к тому же уводила от выбранного им маршрута в сторону, так что он еще какое-то время никуда не сворачивал, пока, наконец, не наткнулся на чистый горный ручей, через который вели остатки старого каменного моста. За мостом дорога заросла травой и дальше переходила в открытую почву; но так как никакой определенной цели, кроме желания прогуляться по живописной долине Верры и пополнить свой этюдник эскизами, он не преследовал, то, оттолкнувшись от единственного крупного камня, оставшегося от моста, и не замочив ног, он перепрыгнул через ручей на свежескошенный луг и быстро зашагал вперед по пружинящей под ногами траве в тенистых зарослях ольховника, очень довольный своим выбором.

«Теперь, — засмеялся он про себя, — у меня появилось преимущество, потому что я не знаю, куда я приду. Здесь нет никаких скучных дорожных указателей, которые за несколько часов объявляют, как называется следующее место, а потом каждый раз врут с расстоянием. Чем здесь люди измеряют время, хотел бы я знать? Тут как-то странно тихо — правда, по воскресеньям крестьянам нечего делать на дворе: если всю неделю идешь за плугом или рядом с телегой, то в воскресенье — не до прогулок; выспаться как следует удается только утром, в церкви, а потом, после обеда, вытягиваешь ноги под столом в пивной. Под столом в пивной… хм — бокал пива в такую жару совсем не помешал бы, однако до того времени и глоток чистой воды утолил бы жажду». И с тем он снял ранец и шляпу, подошел к воде и от души напился.

Освежившись таким образом, молодой человек обратил вдруг внимание на старую, удивительно разросшуюся плакучую иву, быстро и умело сделал с нее набросок и, теперь окончательно отдохнувший и свежий, забросил за спину ранец и продолжил свой путь, мало заботясь о том, куда он его приведет.