Фрида Шибек – Секрет книжного шкафа (страница 14)
Анна начинает волноваться и вспоминает, что рассказывал ей Лýка. Отец всегда четко дает понять, что не осуждает Германию за развязывание войны. И, кстати, Великобритания первой объявила войну, а не наоборот, замечает он. К тому же именно из Германии Швеция получает многие товары первой необходимости. По его словам, немцам надо сказать спасибо за уголь, а то нечем было бы топить.
А вот дочери становится не по себе всякий раз, когда она слышит речи Гитлера. Анну бросает в дрожь от его резкого голоса на повышенных тонах. Но при этом она знает, что Швеция, несмотря на свой нейтральный статус, отчасти поддерживает немецкого лидера. Девушка своими глазами видела, как от железнодорожного вокзала в Хельсингборге отходят набитые солдатами немецкие поезда. Сив писала, что позеленела от зависти после рассказа об одетых в форму молодцах, оравших песни на немецком и раздававших воздушные поцелуи молоденьким женщинам на перроне. И пусть договор о транзите уже аннулирован, в газетах по-прежнему пишут о
– Цветочек мой, – внезапно обращается к ней Вальтер, и Анна замечает, что отец обернулся и положил трубку. Поднявшись, он подходит к ней с распростертыми объятиями, и она обнимает его.
– Я скучала по тебе, – бормочет дочь в могучих объятиях отца.
– Я тоже, – отвечает Вальтер. – Но я привез тебе подарочек.
Он кивает на сервировочный столик, где стоит горшок с белыми георгинами. Подойдя к растению, Анна рассматривает крупные цветы, по форме напоминающие кувшинки.
– В саду у Вибергов заприметил их и попросил взять с собой, для тебя.
– Вот как? – говорит Анна. – Спасибо.
– Я рассказывал тебе, – продолжает отец, – что, когда ты родилась, мы хотели назвать тебя Георгиной?
– Да, всего тысячу раз, не больше.
Вальтер смеется:
– Твое личико напоминало розовый георгин. Идеально круглое, и черты лица – будто резные. Георгины – самые красивые из всех цветов, но их нужно беречь от ночных заморозков.
– Тогда отец может не беспокоиться: вечерами все еще тепло.
– Правда? А я как раз сижу и думаю, чем это ты занимаешься в такой поздний час?
Анна волнуется. Вот она, возможность рассказать о Лýке.
– У меня новое знакомство, – говорит она, чувствуя, как трепещет сердце. – И теперь я учу итальянский.
– Ну, это же просто великолепно! – отвечает Вальтер, беря дочь за руки. – Скажи что-нибудь!
Анна задумывается на секунду:
– Dolce far niente. Это означает что-то типа «сладостное ничегонеделание».
– Хорошую ты себе подружку нашла! – восклицает отец. – Я и сам не прочь с такой познакомиться!
Девушка открывает рот, чтобы поправить его, но осекается.
– Если мне и нужно чему научиться, так это наслаждаться покоем, – продолжает он. – Было бы у меня побольше времени, с удовольствием возился бы в саду и огороде. В этом году я, похоже, ни единой луковицы посадить не успею. Смотри-ка, я рад, что ты, несмотря ни на что, тут освоилась. Я знаю, что ты очень расстроилась, когда мы не позволили тебе вернуться в Стокгольм, но пойми, мы только хотели защитить тебя.
Анна кивает, соглашаясь. На самом деле ей, конечно, хочется протестовать, но она понимает, что это бессмысленно. Сейчас, во время беседы один на один с отцом, в голове настойчиво всплывают некоторые из тем, которые они обсуждали с Лýкой.
– Отец, – говорит Анна, делая глубокий вдох. – Я хочу задать тебе один вопрос.
– Вперед, не стесняйся.
– Я слышала кое-что ужасное о немцах и хочу спросить, много ли ты знаешь о том, что происходит в Европе?
– Анна, – обращается он к дочери, и темная тень падает на его лицо. – В Европе идет война. Там происходит много ужасного.
– Понятно. Но ты продаешь Гитлеру железную руду. Тебя не волнует, как они ее используют?
– Это моя работа, – отвечает Вальтер, пожимая плечами. – А что, было бы лучше продавать ее русским, устроившим террор против собственного народа?
– А разве немцы не устроили террор? Я слышала, что они преследуют евреев.
Отец откашливается. Щеки зарделись румянцем, лоб прорезала глубокая морщина.
– Мои знакомые говорят, что они просто переселяют людей, чтобы освободить больше пространства для немецкого населения, и только. Возможно, это звучит жестоко, но евреи – отдельный народ, а немцам самим территории не хватает, так что они не могут еще и евреев землями обеспечить.
– Отец, ты уверен, что это вся правда?
– Что ты имеешь в виду?
Анна нервно переступает с ноги на ногу:
– По слухам, они помещают людей в лагеря, где их убивают.
– Сколько раз я просил тебя не читать газет? – вздыхает он. – Неужели ты и правда веришь, что журналистам известно больше, чем нам? Они все как один – коммунисты, а распространение дезинформации – между прочим, одна из форм ведения войны. Именно поэтому правительство внесло поправки в указ о свободе печати.
– А что, если это правда?
Вальтер возвращается к письменному столу.
– Мне надо работать, – говорит он, и Анна чувствует, как что-то екнуло в груди. Ссориться с отцом не хочется.
– Прости за глупость.
– Ничего страшного, – бормочет отец, отводя взгляд. – Ты молода, и не твоя вина, что не знаешь, как устроен мир.
Анна остается стоять посреди кабинета, пока отец перелистывает страницы записной книжки. Она жалеет, что стала его расспрашивать, и очень хотела бы забрать свои слова обратно. Молчание сумерками повисает между ними, и Анна отчаянно старается придумать, как ей вернуть внимание отца.
– К нам на ужин собирается семья Рунстрём, – говорит она в конце концов и видит, как озаряется его лицо.
– Да, мать говорила. К их визиту тебе пошьют платье, правильно?
– Точно, – кивает Анна.
– Прекрасная идея. Аксель – хороший человек, он понимает все сложности мироустройства. – Вальтер поднимает глаза и смотрит на нее. – Я знаю, что найти свой путь в молодости бывает непросто, но не забывай, что у тебя есть мы с матерью, и наша задача – помочь тебе определиться. Мы желаем тебе только добра.
– Знаю.
– Хорошо, – отвечает он. – Все наладится, вот увидишь. Война скоро закончится, и жизнь вернется в нормальное русло. Но Анна, пока этого не произошло, я хочу кое о чем тебя попросить.
– Да, конечно.
– Будь осторожна. Не всем людям можно доверять.
Когда отец вновь садится за письменный стол, стул покачивается под его тяжестью. Он поднимает трубку телефона, и Анна понимает, что разговор окончен. В течение нескольких секунд девушке кажется, будто она прилипла к полу. Ей так много надо рассказать отцу, так на многое хочется открыть ему глаза: он ведь совсем не знает, что она за человек; отцу невдомек, что дочь способна понять и понимает значительно больше, чем ему кажется. Но как только Вальтер сует палец в диск телефонного аппарата и начинает вращать его, Анна покидает отцовский кабинет и спешит в свою спальню. Родители всегда старались ограничить ее доступ к новостям, да и друзья, за исключением периода, когда разразилась война, особенно не стремились обсуждать то, что происходило в мире. Сив начала было собирать средства в пользу детей из охваченной войной Финляндии, увидев однажды на Центральном вокзале Стокгольма целый поезд с младенцами, у которых на шее висели записки с адресами, но потом осознала трудоемкость этого дела и завершила проект. Когда Анна пыталась расспрашивать взрослых из своего окружения о том, что происходит вокруг – будь то немецкое вторжение, осада Сталинграда или бои в Северной Африке, – никто, казалось, не мог ответить ничего путного. Магистр Руслюнд – любимый преподаватель Анны, учивший ее латыни, – лишь коротко обозначил, что некомпетентен в вопросах внешней политики, а их домработница в Стокгольме – фрёкен Юнссон – залилась краской, воскликнув, что такие вопросы на кухне не обсуждаются.
Единственным источником информации, доступным Анне помимо газет, было радио. Оказываясь дома в одиночестве, она украдкой пробиралась через гостиную в салон и включала радиоприемник. Если повезет, успевала послушать программу «Эхо» или выпуск новостей информационного агентства «ТТ», пока не придет мать, и это помогало девушке в общих чертах быть в курсе военной кампании. Но о лагерях смерти она ничего не слышала.
Анна прикусывает губу. А вдруг Лýка ошибается? Быть может, он вовсе и не знает, что происходит в Германии, быть может, это лишь злонамеренные слухи, выдуманные, чтобы испортить Гитлеру репутацию? Хотя, с другой стороны, зачем ему выдумывать? Лýке нет резона лгать: в отличие от отца, ложь не принесет ему выгоду.
В горле нарастет ком, и Анна упрямо пытается сглотнуть его. Не хочется верить, что отец лжет. Может, его ввели в заблуждение? Или его компаньоны и не нацисты вовсе? И с Гитлером ничего общего не имеют? А как иначе? Получается, отец осознанно ведет бизнес с людьми, которые убивают и мучают других?
Внезапно Анну обдает холодом. Будто ледяной ветер промчался мимо, заморозив ее. Она ежится и ускоряет шаг. Скорее всего, Лýка не прав. Неужели он не понимает, в какое неловкое положение ставит ее, рассказывая неофициальные версии происходящего?
Подумав так, девушка начинает себя накручивать. Раз уж надо убедить родителей, что она готова нести ответственность за свои собственные решения, нельзя предстать в их глазах доверчивой и плохо осведомленной. При следующей встрече с Лýкой Анна не упустит случая сказать ему, чтобы держал свою пропаганду при себе.