Фрида Шибек – Под чужим солнцем (страница 16)

– Поесть найдется? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, словно я просто зашел в гости, как обычно. Я с утра ничего не ел и умираю от голода. Я достаю из холодильника масло и сыр, а из хлебницы – половину буханки.

Сестра так и стоит в дверях, я стараюсь не смотреть на нее. Мне очень хочется все ей объяснить, вот только сделать это нужно правильно. Мысль о том, что я могу снова ее разочаровать, невыносима.

– Ты не можешь вот так просто появляться в дверях! Разве ты не знаешь, что случилось? Черт, ты в розыске!

Я сглатываю, собираюсь с силами. А потом поворачиваюсь:

– Я все тебе расскажу. Очень скоро. Но сначала я хочу поздороваться с папой.

– Он уже лег.

– Пожалуйста, для меня это важно.

От напряжения между нами воздух становится тяжелым. Мне так много нужно ей сказать, но сначала я должен увидеть папу, и я знаю, что Лидия позволит мне это сделать.

– Хорошо, – она вздыхает. – Я поставлю чайник.

Папа переехал в квартиру поменьше, но оставил себе мебель, она стоит точно так же, как и раньше, когда мы были детьми. На потертом зеленом диване видны следы наших детских тел. А вот старое кресло в катышках, оно уже больше не крутится. Даже шторы на окнах те же самые, местами выгоревшие от солнца. Они закрывают нас от любопытных глаз соседей.

Я тихонько прохожу в папину спальню. Он лежит, погрузившись в свою узкую постель. Я беру стул, на котором висит папина одежда, и сажусь рядом. В магнитофоне тихо звучит народная музыка, маленькая лампа на окне синим светом освещает комнату.

– Папа?

Проходит несколько секунд, и он просыпается. Озадаченно оглядывается, и я беру его за руку.

– Это я, Дани. Лежи-лежи, я просто хотел поздороваться с тобой, – говорю я, когда он пытается встать.

Папа устало моргает, потом сосредотачивает на мне взгляд, его лицо светлеет.

– Дани, – говорит он потрескавшимся голосом. – Ты пришел.

– Да, пришел.

– Как здорово! А мама знает, что ты дома?

Я глубоко вздыхаю. Я так надеялся, что он будет достаточно ясно соображать, чтобы я мог по-настоящему с ним попрощаться. Я знаю, что очень рискую, приходя сюда, но, возможно, это мой последний шанс.

– Я уже разговаривал с ней, – говорю я, очень стараясь улыбнуться.

– Хорошо. Она наверняка захочет приготовить тебе что-нибудь вкусненькое. Можешь попросить ее сделать черное ризотто с мидиями? Она пыталась научить Милу и Лидью, но им это неинтересно.

Я глажу его щеку. Она сухая и шершавая, я вздыхаю. Я ведь показывал Лидии, как правильно брить. Нужно сильнее прижимать бритву к коже.

– Все хорошо? – спрашиваю я, пытаясь запомнить его всего, целиком. Его мутный взгляд, его голос, запах лавандового мыла, которое Лидия все время ему покупает.

– Да, а у тебя как дела?

– Очень хорошо, – говорю я, сглатывая комок в горле. – А теперь спи.

Папа кивает и поворачивается на бок.

– Спасибо, что пришел, moj sin. До завтра.

– До завтра, папа.

Лидия ждет меня на кухне. Я знаю, что она злится на меня. И все-таки она достала колбасу и сыр, а посреди стола стоит чайник. Из носика идет пар.

– Теперь ты должен все мне рассказать.

Я киваю и сажусь. Беру хлеб и щедро намазываю его маслом.

– Во-первых, ты должна знать, что все уладится. Тебе не о чем волноваться.

– Не о чем волноваться? Ты шутишь?

– Во-вторых, – продолжаю я, – не верь тому, что обо мне говорят.

– Что ты имеешь в виду? – говорит она. – Я видела снимок с камеры наблюдения, на котором ты держишь несчастную девушку за руку. Я была в твоей квартире.

– Но все не… – больше я ничего не успеваю сказать, потому что раздается стук в дверь.

– Откройте, полиция, – слышен громкий голос за дверью.

У меня сводит скулы, кровь стучит в висках. Откуда полиция знает, что я здесь? Они выследили меня? Я встаю и лихорадочно пытаюсь придумать способ сбежать, но мы ведь на третьем этаже. Даже если мне удастся выбраться на балкон, спрыгнуть вниз я не смогу. В любом случае полиция уже точно окружила весь дом.

Снова раздается стук в дверь. В этот раз он настолько громкий, что эхом разносится по всей квартире. Я ругаюсь про себя. Лишь бы они не напугали папу. Лидия встречается со мной взглядом, от ее круглых от ужаса глаз все внутри меня сжимается.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – говорю я. – Ты должна мне верить. Ничего им не говори. Понимаешь?

Но Лидия не отвечает.

– Лидия, послушай меня. Ничего не говори полиции. Это очень важно. Кивни в знак, что понимаешь меня.

Наконец она глубоко вздыхает и кивает.

– Откройте, иначе мы выбьем дверь, – слышен голос на лестничной клетке.

– Иду, – отвечает Лидия, выходит в коридор и открывает дверь.

В квартиру врываются несколько человек в форме, один из них подходит ко мне.

– Даниель Симович? – спрашивает он, заламывая мне руки за спину.

Я киваю, и он застегивает наручники за моей спиной, а потом обыскивает мои карманы в поисках оружия.

Человек в бежевой одежде что-то говорит Лидии, а потом обращается ко мне:

– Даниель Симович?

Я снова киваю, он продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю. Я пытаюсь поймать взгляд сестры, она стоит в углу, сложив руки на груди, и не отрывает взгляд от пола.

Глава 16

Все думают, что человек привыкает к тюрьме, что сложнее всего, когда тебя сажают за решетку в первый раз. Но для меня все наоборот. Сначала ты не понимаешь, каково это на самом деле, когда тебя изолируют от всего. Ты настраиваешься держаться, как очень точно высказался Нельсон Мандела, «быть свободным в своих мыслях», мужественно выдержать все унижения, которые подразумевает ограничение свободы. Холодные стены, твердый матрас, бронированные двери и запах мочи присутствуют только в том случае, если ты позволяешь им присутствовать, так сказала однажды психолог, полная дура.

Некоторые говорят, что пребывание в тюрьме чему-то их научило, даже принесло им пользу, – полная чушь. Клянусь, что абсолютно все сидящие в тюрьмах в этой стране мечтают об одном и том же – поскорее выйти на свободу. Свободно двигаться, заполнить легкие свежим воздухом, делать все, что хочется.

В общем-то, жизнь в ограниченном пространстве – обычное дело. Я всегда жил в маленьких квартирах, работал в кафе, где девяносто процентов времени проводил за стойкой без возможности свободно передвигаться. Но даже если моя квартира маленькая, а быть прикованным к кассе, продавая кофе богатеньким биржевым маклерам, весьма утомительно, это все же мой выбор.

В аресте меня пугают не физические ограничения. Я могу смотреть в одну точку на стене, делать отжимания на одном и том же участке потертого пола, ходить на ежедневную прогулку по одному и тому же крохотному дворику. Нет, хуже всего то, как это влияет на мозг. В первый раз этого не понимаешь. Страх и паранойя подкрадываются очень медленно – а теперь я жду, что они захватят меня сразу. Обычно реальность начинает искажаться уже через пару дней. Все, что ты знаешь об окружающем мире, здесь становится совсем иным. И ты начинаешь сомневаться. Мысли превращаются в густой дым, клубящийся в твоей голове, и внезапно ты перестаешь понимать, где правда, а где фантазия.

Карл Моберг поднимает глаза от кипы бумаг, лежащей перед ним на столе. Он высокий и худой, у него совершенно обычный взгляд, но все-таки в его внешности есть что-то особенное. Кажется, что его лицо сложено из неподходящих друг другу деталей, словно кто-то собрал его, просто чтобы посмеяться. Глаза посажены слишком близко друг к другу, нос направлен влево, а рот непропорционально большой. Но в целом он кажется заинтересованным. Он стучит ногой по полу, словно щенок в ожидании прогулки. Совершенно очевидно, что он рассматривает это дело как свой возможный прорыв. Возможно, он уже воображает себя в студии новостей, повествующего о том, как он добился освобождения обвиняемого по делу о похищении Линнеи. Передо мной предстает картинка: он поправляет свой итальянский галстук, смотрит в камеру и говорит: «Можно сколько угодно крутить это дело в разные стороны, но в конце концов мы победили потому, что у них не было доказательств».

– Вас подозревают в похищении человека, подозрение обоснованно. У полиции есть видео с камеры наблюдения на Центральном вокзале Мальмё, поэтому они имеют право на так называемый предварительный арест, – говорит Моберг и смотрит на меня, желая убедиться, что я понимаю его слова. – На данный момент, похоже, никаких других доказательств у них нет.

Он сильно потеет, снимает пиджак, и на рубашке под мышками расплываются мокрые пятна.

– Итак, Даниель, – говорит он, глядя мне в глаза, – вы можете объяснить, как вы попали на это видео с камеры наблюдения?

Я качаю головой, и это вызывает в нем такое недовольство, что становится просто смешно.

– Чем больше вы мне расскажете, тем лучше я смогу вас защитить. Находиться на вокзале – это не преступление, – добавляет он. – То, что вы оказались рядом с Линнеей Арвидссон, может быть чистым совпадением, а то, что вы дотронулись до ее руки, еще не доказывает вашу вину.

Он уже пытался говорить все это, когда посещал меня в камере, но и тогда я ничего ему не сказал. Уже на предварительном следствии я решил придерживаться стратегии молчания. Я думаю об иронии жизни: люди смотрят сверху вниз на таких, как я, а вот таких, как Моберг, изо всех сил старающихся вытащить из тюрьмы разных негодяев, превозносят за их профессионализм. Они обладают всеми привилегиями этого мира и применяют их для того, чтобы дарить свободу убийцам и насильникам. Стоит повнимательнее приглядеться к моральному компасу нашего общества.