Фрида Нильсон – В стране линдвормов (страница 44)

— Уходим? — спросил Иммер, когда мы снова оказались на замковом дворе.

Я подумал и сказал:

— Надо закончить одно дело.

И направился к хозяйственным пристройкам. В траве, запутавшись в крапиве и белой мари, лежал сломанный воздушный змей, которого мы когда-то запускали на лугу, где росли берёзы. Я поднял обломки, повертел в руках.

Иммер подошёл и сморщил нос:

— Зачем он тебе? Нам и так тащить о-го-го сколько.

— Он нетяжёлый, — сказал я и поставил узел на землю, чтобы сунуть в него сломанного змея. — Не волнуйся, я сам всё понесу.

Иммер повеселел. Я повесил на плечо лук с колчаном, поднял узел, и мы пошли к воротам, но по дороге остановились возле Тьодольва. Я присел на корточки. От медведя всё ещё пахло хищником — остро, сильно, почти тошнотворно. Он, как и Индра, оказался слишком тяжёлым, и мы не могли похоронить его как подобает. От этой мысли мне стало очень грустно, но у медведя, лежавшего в луже тёмной, уже подсохшей крови, был умиротворённый вид. В угрюмой гримасе угадывалась улыбка. Ну да, ему удалось умереть в кожаных штанах. А может быть, Тьодольв видел сон, и снились ему огонь в очаге и рагу из лосятины, которое всё не кончается, сколько ни ешь.

Если бы не ты, подумал я и погладил его нагретую солнцем щёку, всё обернулось бы совсем по-другому. Я никогда тебя не забуду.

Потом я поднялся, взял Иммера за руку, и мы снова зашагали к воротам. Мы оставляем за спиной удивительную жизнь, думал я. Жизнь в роскоши — и вонючем беспорядке. Мой брат едва не погиб, он был на волосок от того, чтобы послужить пищей громадной змее. Мне пришлось сражаться, чтобы он снова был рядом со мной. Природа хотела одного. Моё сердце — другого. Да, в зверях было много удивительного. Но в человеке удивительного ещё больше.

Тот, кто учит детей

Путь до деревни Але занял у нас много дней. Ну и пусть. Мне хорошо было в дороге. Хорошо было шагать рядом с Иммером, болтать с ним, как раньше, помогать ему то с тем, то с другим. Мне нравилось говорить ему, как называются разные птицы и грибы, нравилось разводить по вечерам костёр, стуча кресалом по огниву — совсем как Але. А ещё мне нравилось показывать ему созвездия на ночном небе, и я словно рисовал пальцем линии, соединяя точки звёзд.

Мы были уже на полпути к горам, когда произошёл случай, о котором я хочу рассказать. Дело близилось к вечеру. Мы были в пути с самого утра и устали. Нашли красивую полянку и собрались заночевать на ней. Ещё мы заметили неподалёку ручей и решили первым делом запастись водой и выкупаться. Сбросив одежду, мы сложили её на поляне вместе с тем, что осталось от наших припасов, и убежали к ручью. Я захватил с собой бурдюк.

Трава так славно щекотала босые ноги! Иногда цветок клевера застревал между пальцев и с тихим «трр» отрывался от стебля. Мы слышали, как журчит и булькает поток, уже угадывали, как вьётся между деревьями серебристая лента. К ручью мы спускались боком, чтобы не покатиться вниз по склону.

Это был весёлый, жизнерадостный ручей, не особенно глубокий. Дно у него поросло водным мхом, и сотни зелёных прядей, похожих на рыбьи косточки, изгибались вместе с течением. Мы попробовали ногой, холодная ли вода. Вода оказалась такой холодной, что у меня кровь чуть не заледенела.

Я присел на корточки, сложил ладони ковшиком и стал поливать себе голову, а потом потёр лицо руками. Иммер объявил, что передумал и мыться не будет, — и не стал, сколько я его ни уговаривал. Он сел и принялся бросать в воду камни, и во все стороны летели брызги. Иногда они долетали и до него, и тогда он вопил, а я смеялся, но, конечно же, не злорадно. Я смеялся от радости, что мы с ним сидим возле бурливого ручейка и всё как раньше. Мы — Сем и Иммер. Лучшие друзья.

Вскоре я решил, что нам пора обратно. Нужно было устраиваться на ночь, собрать дров для костра и лапник, на котором мы собирались спать. Но Иммеру понравилось бросать камни, а потом он перешёл на палки. Он следил взглядом, как они летят по дуге, и ему хотелось посидеть на берегу ещё.

— Тогда сам придёшь, — сказал я.

— Угу. Потом приду.

Я вскарабкался по склону и пошёл через лес, неся наполненный бурдюк. Пели птицы, над ромашками гудели шмели. Солнце припекало, и я почти просох. Вдалеке уже виднелась полянка, на которой мы оставили вещи, от радости я припустил быстрее и до полянки добежал бегом. А когда добежал — там стоял, глядя на меня жёлтыми глазами, он. Волк.

Сначала я оцепенел. Я просто не мог поверить своим глазам: лес как будто сыграл со мной злую шутку. Но лес не шутил. Волк был самый настоящий: он отвёл от меня взгляд и принялся обнюхивать нашу одежду и всё, что лежало на земле.

Убежать? Если мне повезёт, может, я успею удрать от волка?

А вдруг он учует Иммера, прокрадётся к воде и нападёт на него? Нет, о том, чтобы убежать, нечего и думать.

Волк внимательно осматривал наше имущество. Лук мой лежал в траве, и я никак не мог до него дотянуться. Волк обнюхал тетиву, потрогал лапой колчан, словно хотел перекатить его, но потом бросил это занятие, снова повернулся ко мне и стал приближаться. Секунды тянулись, мысли у меня в голове проносились со страшной скоростью. Я вспомнил, как Чернокрыс боялся, что на нас нападёт волк, вспомнил, как перестал прислушиваться к его словам — просто потому, что волки нам не попадались. Я подумал о собственной глупой самоуверенности, а ещё об Але, которому одной долгой суровой зимой пришлось убить волка, чтобы волчьи зубы не разорвали его на куски. И вот я стою тут, одетый в одну только самоуверенность, и не могу дотянуться до лука. Я вспомнил слова Тьодольва о том, как безжалостна природа и как избалован человек, вспомнил, как Индра ненавидела нас за то, что мы не хотим бегать в колесе вместе со всеми. Вспомнил Рыжий Хвост, для которой жизнь стоила не дороже подушки. Сколько стоит моя жизнь в глазах этого волка, серого и голенастого? Ничего.

Не доходя до меня пары-другой метров, волк остановился. Тощий — наверное, молодой. У меня застучало сердце, кровь запульсировала во всём теле, ударила в голову. Я затопал ногами:

— П-пшёл отсюда!

Волк заложил уши назад. Испугался? Вдруг он оскалился — белые зубы сверкнули и в верхней, и в нижней челюсти. И каждый зуб в пасти выглядел так, что я чуть не упал в обморок.

— Пшёл! — заорал я ещё громче и замахнулся на волка бурдюком.

Волк шарахнулся и отбежал в сторону. Остановился и стал смотреть на меня, опустив голову и вздыбив шерсть. Потом повернулся и разочарованно потрусил прочь.

Я бросил бурдюк и кинулся к луку. Выдернул стрелу из колчана, натянул тетиву. Я долго стоял, глядя туда, где скрылся волк. Долго-долго, и руки и ноги у меня дрожали. Но волк не вернулся.

Меня вдруг разобрал смех. Не знаю почему, наверное, напряжение отпустило, а ещё от мысли, какой у меня глупый вид: стою тут в чём мать родила, зато с луком наизготовку. Но смеялся я не только поэтому. Меня смешило, что я думал, будто волк съест меня; на самом деле я заставил его удрать всего лишь простым «пшёл!». Я стал каким-то невесомым, словно воспарил над землёй. Я вернул стрелу в колчан, пошёл одеваться — и тут только, наклонившись, чтобы взять одежду, сообразил, что произошло. Узел, который я связал из скатерти и куда сложил всё съестное, был распотрошён, а еда исчезла.

Я упал на колени, отшвырнул змея и огниво и запустил руки в складки: вдруг волк хоть что-нибудь оставил — кусок хлеба или немного фруктов. Найти мне удалось лишь горсть обслюнявленных, облепленных волчьей шерстью орехов. От злости я сгрёб орехи в кулак и швырнул не глядя:

— Ах ты гад!

Орехи со стуком ударились о дерево и посыпались в траву вокруг меня. Тут вернулся Иммер.

— Ты чего? — спросил он.

Я ответил не сразу. Надо было как-то сказать брату, что мы остались без еды, а идти ещё долго. Мне казалось, что это я во всём виноват. Нельзя было оставлять еду без присмотра. Мой рассказ, конечно, испугал брата: он стал оглядываться, решив, что волк затаился где-то в кустах и ещё вернётся. Когда страх отпустил его, Иммер присел на корточки над опустевшим узлом.

— И что теперь делать? — хмуро спросил он.

— Ну, выбор у нас небольшой.

— Да?

Я оделся и велел ему тоже одеться. Потом повесил на спину колчан, взял лук. Меня грызло беспокойство. Не так уж просто попасть стрелой в дичь. Даже выследить её не так-то просто: у большинства животных и слух, и зрение отличные, какой-нибудь олень успеет скрыться задолго до того, как до него доберётся человек — недоумевающий и одураченный. Что мы станем делать, если у меня ничего не выйдет? Набивать животы кислицей и черникой? Ни на том, ни на другом долго не продержишься, а идти нам ещё долго.

Но живности в лесу оказалось много, и всего через пару часов мне удалось подстрелить зайца. Большой, упитанный, он свисал у меня из руки вниз головой, когда я возвращался на полянку. Иммер расплакался. Ему было жалко зайца, а потом, когда я освежевал тушку, стало жалко ещё больше. Он объявил, что ни за что в жизни не будет есть зайца.

— Фазанье жаркое шло хорошо, — напомнил я.

Иммер подумал и сказал, что с этого дня он и фазаньего жаркого в рот не возьмёт.

Но потом он так проголодался, что всё-таки пришёл есть зайца. И пока мы жевали нежное мясо, я вспоминал предсмертные слова Индры о том, как трудно понять, что есть зло.