Фрида Нильсон – В стране линдвормов (страница 29)
— Как жаль, что её милость запретила нам играть. Мне-то казалось — такая весёлая игра.
— Весёлая, — согласился Чернокрыс.
— Но там ещё что-то было, кроме веселья, — сказала Брунхильда. — А вот что — не могу припомнить.
— Порошок! — простонал Гримбарт.
Брунхильда вскочила, схватила банку и наконец отыскала мешочек с порошком. Интересно, сколько мне ещё торчать в кладовой? Я устал, спать хочется. Но мне оставалось только ждать, когда звери разберутся с козой и разойдутся. Если я покажусь из кладовой сейчас, они вообразят, что я за ними шпионю, и обозлятся.
Брунхильда отыскала воронку. Гримбарт сунул воронку козе в горло и отправил в неё всё содержимое мешочка. Коза вырывалась и брыкалась. Когда звери наконец отпустили её, она соскочила на пол и, стуча копытами, несколько раз обежала вокруг стола.
— Вылечилась! — сказала Рыжий Хвост.
— М-ме-е!! — Коза опрокидывала горшки, стулья и всё, что попадалось ей на пути.
— Гоните её, пока она всю кухню не разнесла! — распорядился Чернокрыс.
Гримбарт бросился открывать дверь. Коза галопом вылетела во двор, и вскоре неистовое блеяние донеслось уже издалека. Гримбарт закрыл дверь. А потом сел на пол и заплакал.
Остальные с недоумением смотрели на него. Наконец Брунхильда спросила:
— Что с тобой, мой хороший? Козочка-то выздоровела.
Гримбарт всё плакал. Наконец он, хлюпая носом, проговорил:
— Как вы не понимаете! Это же оно. Предвестие.
— Чего? — мяукнула Рыжий Хвост.
— Теперь мы знаем, что с ними со всеми станется! — сказал Гримбарт. — Ох, бедняжки!
Брунхильда и Рыжий Хвост, которые так и не поняли, о чём толкует Гримбарт, с глупым видом переглянулись, но Чернокрыс хитро рассмеялся:
— Я знаю, о чём речь. Барсук имеет в виду, что мы только что получили возможность представить себе, какая судьба ждёт его подопечных, когда Индра снимет с нас заклятие.
Я, так и стоявший среди банок с вареньем и окороков, вздрогнул. О чём это он?
Рыжий Хвост поскребла голову и спросила:
— А какая судьба ждёт подопечных Гримбарта, когда Индра снимет с нас заклятие?
— В замке не останется никого, кто смог бы ухаживать за скотиной, — объяснил крыс. — Поскольку Гримбарт переедет в нору и снова заживёт обычной барсучьей жизнью.
Мою усталость как рукой сняло. Напрягая каждый мускул, я вслушивался в разговор, который шёл по ту сторону двери.
Гримбарт — он так и сидел на полу — шмыгнул носом и сказал:
— Всё это время я думал, что, когда придёт пора, я просто выпущу их в лес. Тьодольв ведь их в лесу когда-то нашёл, из леса и в замок пригнал. Я и думал, что воротиться в лес им будет нетрудно, но теперь… — Он проглотил комок, и подбородок у него задрожал, как на резинке. — Теперь я смотрю на дело иначе. Совсем иначе! Они не выживут! Станут есть что ни попадя, запор у них будет! Они умрут! — Гримбарт закрыл морду лапами. — Жизнь в хлеву… она их испортила.
Чернокрыс сбежал на пол, к Гримбарту, и погладил его.
— Знаешь, в чём твоя беда? — спросил он. — В тебе её слишком много.
— Чего? Чего во мне много?
— Эмпатии. Иными словами — сочувствия. Оно в тебе завелось, когда Индра заколдовала тебя. Но вся прелесть в том, что, когда её милость тебя расколдует, процент эмпатии в тебе упадёт до нуля. Так что, когда ты станешь жить в лесу и лакомиться червяками, ты и не вспомнишь про свою скотинку.
— Может быть, — проворчал Гримбарт. — Но сейчас я про неё очень даже помню.
— А самое главное, — вмешалась Брунхильда, — что в лесу башмаки не валяются. Так что можешь быть уверен, что Козица больше ничего такого не съест.
— Отлично сказано, Брунхильда! — Чернокрыс снова погладил Гримбарта. — Ну же, дружище, возьми себя в лапы! Сейчас не время рыдать. Скажи, разве не всей душой ты желаешь того, что нас ждёт?
Гримбарт кивнул и вытер слёзы.
— Всей, Чернокрыс. Прямо всей душой желаю.
— Как и все мы, — проворковала Брунхильда.
— Я бы очень-очень желала того, что нас ждёт, только я всё время забываю, чт
— И очень хорошо, — огрызнулся Чернокрыс. — Иначе ты тут же кинулась бы к мальчикам и всё бы им разболтала. И всё испортила бы, что было бы весьма некстати, ведь мы уже так близки к цели. — Он с важным видом упёр лапки в бока. — Ну, пора спать! Предположу, что барсучихе завтра с утра придётся отмывать кухню. По-моему, запах навоза успел впитаться в стены. Какая гадость.
Наконец звери приготовились разойтись. Я был как на иголках. Но когда уже решил, что меня не раскроют, ручка на двери кладовой задёргалась.
— Ты что делаешь, позволь спросить? — очень строгим голосом осведомился Чернокрыс.
— Я подумала, может, там косточки остались от мяса, что мы ели за ужином… — ответила Рыжий Хвост.
— И для чего же они тебе понадобились?
— Ну… у меня иногда зубы ужасно чешутся.
— Ты прекрасно знаешь, что тебе не разрешается глодать кости в комнате! — грянул Чернокрыс. — Её милость ясно дала это понять! Никто больше не ведёт себя по-звериному. Нам надо сосредоточиться, иначе всё полетит к чертям.
— Извини, Чернокрыс, — мяукнула Рыжий Хвост. — Я забыла. Мне так трудно, Чернокрыс.
Чернокрыс очень мягко ответил:
— Это потому, что ты безнадёжно глупа. Но наберись терпения. Недалёк уже тот день, когда ты избавишься от человечьих тряпок и бус. Когда ты снова станешь лисицей, с которой ты так долго в себе боролась. И всем твоим затруднениям придёт конец.
— А, вспомнила! — сказала Брунхильда.
— Что вспомнила? — спросил Чернокрыс.
— Слово вспомнила. Играть в зверей было не только весело. Это было освобождение!
— Не в бровь, а в глаз, барсучиха Брунхильда! — одобрил Чернокрыс. — Скоро, очень скоро мы обретём свободу по-настоящему. Когда Индра получит то, чего она хочет.
Слуги принялись беспокойно перешёптываться и взволнованно переговариваться о чём-то. В них что-то бурлило и клокотало. Даже в глазках Гримбарта зажёгся огонёк, и барсук проговорил: «Скоро! Скоро мы станем свободными! Ждать уже недолго! О, как это будет прекрасно!»
Наконец звери скрылись в коридоре. Последним, что я услышал, был хитрый смешок Чернокрыса, эхом отозвавшийся между каменных стен.
Умереть в кожаных штанах
Когда я в тот вечер ложился спать, хитрый пронзительный смех Чернокрыса всё звенел у меня в ушах. Ночевал я, конечно, теперь один. Иммер спал в покоях королевы. Я лежал, уставившись на потолочные балки и паутину. Мысли в голове гудели как пчелиный рой. Индра собирается расколдовать своих слуг. Они снова станут животными. Оставят горшки и кастрюли, бросят мыться и выгребать навоз — и уйдут жить в лес. Индре больше не нужны слуги — как так? Почему всё держат в тайне от нас с Иммером? И чего всё-таки хочет Индра? Я вертелся с боку на бок, и смех Чернокрыса звенел у меня в ушах. Было в этом смехе что-то зловещее. Что-то, от чего я покрывался гусиной кожей, хотя ночь выдалась тёплая и одеяло липло к телу.
Я слез с кровати. Пытаться уснуть всё равно бессмысленно. Я принялся ходить взад-вперёд по детской. Надо узнать больше. Надо с кем-нибудь поговорить, но с кем? В замке не осталось никого, кто хочет иметь со мной дело.
Я замер.
Никого, кроме…
Кроме того, кто когда-то просил меня прийти.
Я вспомнил тот вечер на кухне, и меня пробрала дрожь. Налитые кровью глаза, острые жёлтые зубы. Лесничий. Лесничий, который хотел, чтобы мы с Иммером пошли с ним в лес — тайком от всех.
Что он там говорил о Брунхильде и всех прочих, когда я собрался уходить, а он схватил меня за руку?.. «Не о том они мечтают, чтобы разгуливать в человечьих обносках и подавать паштеты всяким соплякам!»
Сердце у меня вдруг забилось быстрее. Может, Тьодольв и пытался рассказать мне о том, чего так сильно хотят слуги, о том, что чары рассеются, о свободе, которую обретут звери? Не потому ли он так нервничал, не желая, чтобы его услышал кто-нибудь ещё?
Я стал смотреть в окно, пытаясь припомнить, что говорил Тьодольв. Он упомянул, что хочет что-то мне показать. Место, о котором знает только он. Я тогда решил, что он врёт и просто хочет заманить нас с Иммером в лес. Но что, если он не врал? Что, если в лесу и правда что-то есть — что-то, на что стоит взглянуть?
Я снял пижаму и оделся. Осторожно открыл дверь детской и выскользнул в коридор. Свечей в люстрах горело немного. Двери в другие комнаты были закрыты. В этих комнатах спали Брунхильда, Гримбарт, Рыжий Хвост и Чернокрыс. Те, кто так заботился о нас. Кто нежил и баловал нас, приносил нам всё, о чём бы мы ни попросили. Кто так радовался, когда мы с Иммером появились в замке, — но кто сам рвался прочь отсюда. Я быстро спустился по лестнице и толкнул входную дверь. Прошагал под сводом, вышел за ворота. Нет, я не знал, доверяю ли я Тьодольву. Знал только, что больше не доверяю Брунхильде, Гримбарту, Рыжему Хвосту и Чернокрысу.
Стояла бледно-серая летняя ночь. Мне было жутко одному в лесу. Вдалеке пронзительно закричала неясыть, и от этого крика я покрылся гусиной кожей. Я побежал быстрее, чувствуя, как ветки хлещут меня по лицу, а штанины намокают от росы на траве. Ещё издали я увидел, что в сторожке Тьодольва светится окно. Тьодольв не спит. Может быть. Или же он ужинал, лёжа в кровати, и так объелся, что уснул, не потушив свечи? Я тихонечко поднялся на крыльцо. Хотел заглянуть в окно, но занавески были задёрнуты. Набраться смелости и постучать в дверь? Нет, пока рано. Сначала узнаю, чем он занят. Если он валяется в доме объевшийся до тошноты, я не стану заявлять о себе. Может, с той стороны дома тоже есть окно? Я повернулся, чтобы спрыгнуть с крыльца, — и тут со звоном, от которого у меня чуть не остановилось сердце, опрокинул ведро, которого раньше не заметил. Ведро покатилось, громко скрежеща и вываливая содержимое, и не успел я слово сказать, как дверь домика распахнулась. В дверном проёме, в прямоугольнике жёлтого света, стоял Тьодольв.