Фрида Нильсон – В стране линдвормов (страница 26)

Але сматывал непригодившиеся ремешки из кишок.

— Доволен? Ты почти всё сделал сам.

— Угу. — Я обхватил себя, как будто у меня болел живот.

— О чём думаешь? — спросил Але.

— Ни о чём.

Я сказал неправду. Я, конечно, кое о чём думал, сидя у костра и глядя в огонь. Я думал о словах Але, которые он сказал в первый вечер: когда лук будет готов, он простится со мной и уйдёт домой.

Я снова перевёл взгляд на свой лук. Да, я был горд и доволен. Но на самом деле мне хотелось, чтобы мой лук был другим луком. Из тех, над которыми надо трудиться несколько недель.

Зачем ты стреляешь

Утро следующего дня выдалось серым. Может, и не серым, может, я просто проснулся слишком рано. Я чувствовал себя неотдохнувшим и таким же тусклым, так что не стал вставать и снова лёг. Меня знобило. Але не было, но костёр уже горел. Вскоре Але вернулся — он ходил за водой. Положил бурдюк на землю, взял палку, поворошил поленья. Он ничего не говорил, только время от времени посматривал на меня. Потом протянул мне кусок кабанятины, но я отвернулся.

— Что случилось?

Я не ответил. Але не стал повторять вопрос, и я сел, обняв колени.

— Сердишься на что-нибудь?

Я помотал головой.

— Тебе грустно?

Я стиснул зубы и проглотил комок, стоявший в горле. Говорить было трудно. Мне не хотелось разныться из-за того, что мы сейчас распрощаемся. Не хотелось выглядеть перед Але малышом.

— Хорошо бы так было всегда, — тихо сказал я. — Чтобы мы с тобой жили в лесу.

Але кивнул:

— Да, хорошие были дни. Но у меня есть дом, и он ждёт меня.

Меня как будто ударили в живот. Мне не нравился дом Але. Не нравилось, что у Але есть что-то кроме меня, что-то, по чему он скучает.

Але сел на поваленное дерево.

— Я позвал бы тебя с собой, — сказал он. — Но у меня такое чувство, что тебя здесь что-то держит. — Он попытался взглянуть мне в глаза. — Ты уж прости, Сем, но иногда я смотрю на тебя… в тебе есть какая-то уклончивость.

Я сидел, не зная, что ответить. Я-то надеялся, что никакой уклончивости во мне не заметно. Думал — как просто оказалось забыть жизнь в замке и все печали. Но Але сумел меня разглядеть.

— Мой младший брат, — промямлил я наконец.

Але кивнул. Во взгляде у него был интерес: я ведь в первый раз заговорил о себе. Он молчал, дожидаясь, когда я захочу продолжить.

— Я пытался заботиться о нём, но не сумел, — сказал я. — А теперь мне кажется, что он меня больше не любит. У него новые друзья. Я этой компании не подхожу.

— Понимаю. — Але надолго задумался. — Уверен, что рано или поздно вы вернётесь друг к другу. Может, ему просто надо побыть с теми новыми друзьями. Но и старшего брата он не забыл.

Я смотрел на плясавшие передо мной языки пламени. А что, если Але прав? Что, если Иммер когда-нибудь снова повернётся ко мне? Как и когда?

Але положил руку мне на плечо:

— Не хочешь испытать его?

Я покосился на свой лук — новенький, древесно-белый, прислонённый к бревну, на котором сидел Але. Конечно же, мне хотелось пострелять. Конечно, пальцам не терпелось натянуть тетиву, конечно, хотелось, чтобы первая же стрела уверенно полетела прямо в цель. Как у Але, когда он убил поросёнка. Мне хотелось стрелять, как Але.

Мы пожевали мяса, выпили по кружке воды. Потом я вскинул на плечо колчан и взял лук. Но так не бывает, сказал Але, чтобы человек в первый раз в жизни взял лук — и сразу отправился на охоту. Недалеко от нашего лагеря стояло гнилое дерево — отличная мишень; к нему мы и отправились. Отошли на нужное расстояние — метров на десять, — и Але сказал, чтобы я попробовал выстрелить.

Я тут же страшно разволновался. Вытянул из колчана стрелу, положил её на тетиву. Я видел, как стреляет Але. И вот я сам натягиваю тетиву и стреляю.

Не пролетев и двух метров, стрела упала на землю. Мне стало жарко от стыда. Я побежал поднять стрелу, вернулся на то же место и снова выстрелил.

Новый выстрел тоже оказался неудачным. Даже смехотворным: вильнув, стрела улетела в колючие кусты.

— Молодец, — сказал Але.

— Какой там молодец, — проворчал я.

— Но ведь ты сделал всего два выстрела. Давай ещё один.

Я снова побежал за стрелой. Больно оцарапался о колючки. И покраснел как свёкла, на этот раз от злости. Але сказал:

— Не волнуйся, нам торопиться некуда.

Нет, нам было куда торопиться. Сегодня — последний день, который мы проводим вместе. Очень скоро Але забросает угли землёй, возьмёт свой мешок и отправится домой. И когда он пойдёт через лес, по горам, берегом тёмного окуневого озера, то станет думать обо мне хорошее. Например, так: да, он умеет управляться с луком, этот Сем. Стрелок не хуже меня!

Пусть он так и думает. Пусть запомнит обо мне что-то хорошее.

Я сделал глубокий вдох, другой, положил стрелу, натянул тетиву — и выстрелил.

Я снова и снова отправлял стрелу в цель, но она не хотела никуда лететь. Моим попыткам далеко было до того, как ровно, прямо в цель посылал стрелы Але. Мне казалось, что я сейчас лопну от отчаяния.

— Ты должен знать, зачем стреляешь, — сказал Але и улыбнулся.

— Не смейся!

— Я не смеюсь.

— Нет, смеёшься!

Але посерьёзнел, почти рассердился.

— Я бы никогда не стал смеяться над тобой. Но если не знать, зачем стреляешь, никогда не попадёшь в цель.

— Не понимаю, о чём ты. — Я торопливо провёл ладонью по лицу, не зная, слёзы ли щекочут мне лицо или нет. Но если слёзы, то я их вытру! Я их не звал!

Але сел на камень, попросил меня сесть рядом и стал объяснять. Когда он стреляет, то всегда знает зачем. Если он стреляет в крякву или зайца — то чтобы утолить голод. Если в волка — то чтобы волк не разорвал его на тысячу кусков.

У меня округлились глаза.

— Ты правда убил волка?

Але кивнул. В тот год стояла долгая и очень холодная зима, и однажды Але наткнулся в лесу на волка.

— Я убил его не затем, чтобы съесть, но чтобы меня не съели самого. Волк изголодался. — Але подумал, подыскивая слова. — И то, что я убиваю ради себя, уравнивает меня с лесными хищниками, верно?

— Угу.

— Но… но есть, наверное, что-то, что отличает нас, людей, от зверей.

— И что?

— Вспомни пословицу, про которую я рассказывал. Я про неё немного знаю — только что она очень старая. Мне кажется, в нас, людях, во все времена была особая сила: желание делать добро.

— Но… что это значит? Звучит как-то сложно.

— А по-моему, всё очень просто. Мне кажется, смысл в том, чтобы о других думать больше, чем о себе. Думать о маленьких и слабых. О том, что маленьким и слабым надо помогать, даже если ничего от этого не приобретёшь. Но ты ведь и так это знаешь.

— Да? — спросил я.

Але улыбнулся:

— Когда ты говорил о младшем брате, Сем, у меня на душе потеплело. Когда ты рассказывал, как пытался заботиться о нём.

Я почувствовал, что краснею. Лицо обжигало, даже кожу на голове — так я себя презирал. Ведь правда была не в том, что я старался заботиться. Правда была в том, что мне не хватило смелости. Когда Тюра била Иммера в тот вечер, я молча смотрел, как она его бьёт. Я трус, и Иммер это понял. Вот и трещина, которая прошла между нами. И звери из замка Индры тут не виноваты.