Фрида Нильсон – В стране линдвормов (страница 15)

— Почему она вас била?

— Ну-у… наверное, она хотела добиться от нас чего-нибудь хорошего.

— В каком смысле?

— В смысле… чтобы получить плату за работу. Она плохо жила. Несколько раз чуть не переехала жить на улицу.

— Что это значит?

— Её могли выгнать из комнаты, где мы все жили. И если бы она потеряла комнату, то и работу тоже потеряла бы. Чтобы работать дома, надо иметь дом. А если у тебя нет ни дома, ни работы…

— Вот как.

— Но однажды, в последний вечер… вышло по-другому.

— По-другому?

— Мы её не послушались. И потеряли деньги… Я думал, что Тюра точно напустится с палкой на меня, но она… — Тут я сглотнул, потому что дальше надо было рассказать о том, чего я так стыдился. — Она побила не меня, а Иммера.

— Неужели?!

— Он не захотел сказать, что его зовут Мортимер. И она его побила. Тюре очень хотелось, чтобы нас звали теми, другими именами.

— Почему?

— Не знаю. Сем и Иммер — так нас звали раньше, когда мы жили с мамой и папой. То есть… они нас так называли. А Тюра сказала, что нельзя всё время цепляться за прошлое.

Индра долго молчала, а потом покачала головой.

— Ужасно, — сказала она. — Работа, подённая плата, палки и запрещённые имена. Чем больше я пытаюсь понять людей, тем меньше мне это удаётся.

— Угу, — буркнул я.

Жаль, конечно, что я не смог ей помочь, но другого результата я и не ждал. Вопрос очень уж трудный. Как могу ответить на него я — мальчик, который ничего не знает о колдовстве и чарах?

Индра задумчиво посмотрела в окно.

— Тоска по матери будет мучить меня, пока я живу. И я, кажется, никогда не найду ответа на важный вопрос.

— Ну…

— Но не век же длиться печали! — Она улыбнулась, и эта улыбка была не настороженной, а самой настоящей. — Я всё же вижу, что у меня есть будущее. В самое светлое время года со мной будет Иммер.

Я ничего не сказал, но Индра, должно быть, заметила, что я опечалился, потому что поспешила добавить:

— И конечно же ты. Ты, Сем.

— Угу.

— Сердечно благодарю тебя за то, что ты пытался помочь мне.

— Да ничего особенного.

Мы с ней надолго замолчали, а потом я сказал:

— Ну, я пойду.

— Если хочешь.

Я подошёл к двери, но у порога остановился. Мне кое-что пришло в голову, и я не знал, надо ли об этом говорить. Может, меня тогда будет видно совсем насквозь? Но мне захотелось, чтобы Индра знала про меня всё. Чтобы она смогла увидеть меня.

— Надо было мне тогда вступиться, — сказал я и обернулся.

— Что-что? — переспросила Индра.

— Когда она его била. Мне надо было вступиться.

— Зачем?

— Ну, он же мой младший брат. А младших братьев надо защищать.

Индра задумалась — непохоже, что она меня поняла. Наконец она вскинула голову и улыбнулась.

— Не тревожься, Сем. По-моему, с Иммером не случилось ничего дурного. Он выглядит бодрым и счастливым, правда?

— Ну да. Да.

Я вышел и стал спускаться по длинной винтовой лестнице.

Когда я возвращался в детскую, звериные головы таращились на меня со стены коридора. Смотрели стеклянными глазами — чёрными, блестящими, пустыми. А у Тюры стены были голые. Только старые газеты на самых затёртых местах. А ещё сундучок, который она соорудила из ящика из-под сахара и в котором хранила свою скудную утварь. Две тарелки и кружка. Поцарапанный стаканчик, из которого пила квас, — наверняка она его где-нибудь нашла.

Не знаю почему, но мне пришло в голову, что в этот стаканчик было бы очень красиво поставить цветок. Тот самый, который Иммер сорвал в день, когда она вела нас из приюта к себе домой. Когда мы с ним шли, взявшись за руки, и сами сияли как солнце, а солнце висело в небе, как большой круглый одуванчик.

Но Тюра так и не поставила одуванчик Иммера в стакан. Она сунула его в карман и там забыла. В одуванчиках и нейзильбере есть что-то бедное. Над приёмными детьми фонарь светит тусклее, и я, наверное, должен был понять, почему Тюра не поставила одуванчик Иммера в стакан с водой. Я должен был понять, что значит быть ребёнком Тюры. Но я не захотел ничего понимать. В тот день я просто радовался. Светился на пару со своим братом. Мне хотелось сказать ему, что приёмная мама забрала нас, чтобы мы оба стали хорошими мальчиками.

Парус

Иногда кто-нибудь из поданных Индры отправлялся обследовать замковые подвалы. Там, в каморах и кладовых, свален был всевозможный хлам, оставшийся после людей, которые жили здесь в давние времена: сундуки со всякой утварью, бочки и глиняные кувшины с высохшим содержимым, рваные башмаки, пушистые шали — добро, густо припудренное пылью.

Однажды в ветреный день, когда облака плясали на небе, Брунхильда раскопала в куче старья маленький парус. Стоя посреди двора, она чесала макушку, а все прочие столпились вокруг неё, разглядывая парус круглыми глазами.

— Наверняка это парус для маленькой лодки, — с важной миной объявил Чернокрыс. — Для крысолодки.

— А мне кажется, этой штукой махали на еду, чтобы быстрее остывала. — И Брунхильда помахала парусом, словно перед ней дымилось фазанье жаркое, которое она хотела охладить. — Так что нам больше не придётся обжигать язык!

Индра, извиваясь, несколько раз обогнула барсучиху. Она склоняла голову то вправо, то влево, будто пытаясь решить, не таит ли парус опасности: вдруг люди сделали его, чтобы убивать линдвормов? Однако вскоре она встряхнула головой и сказала:

— Я склонна думать, что это просто какое-то рукоделие. Например, коврик, какие вешают на стену.

— Вряд ли, — сказал я. — Я такие уже видел.

И тут все отвлеклись от паруса и уставились на меня.

— С такими ребята играли у нас в городе, в Тыквенном парке. Летом. Их запускают в воздух, и они летают.

Брунхильда тут же попыталась запустить парус, чтобы он воспарил в небо. Она снова и снова подбрасывала его над головой, но парус каждый раз падал на землю.

— Верёвочку нужно, — подсказал я. — И ещё надо разогнаться.

— Может, возьмём верёвочку и пойдём на луг, где берёзы растут? — предложила Рыжий Хвост. — Посмотрим, как Сем запускает парус?

— Да-а-а! — И все умоляюще уставились на Индру.

— Можно, ваша милость? — спросил Гримбарт. — Вот, наверное, веселье!

К всеобщей радости, королева согласилась.

— Давайте устроим пикник, — решила она и отправила Брунхильду на кухню собрать кое-какой еды. Чернокрыс сбегал к себе и принёс моток бечёвки.

Вскоре мы уже стояли у ворот с корзинками и всем прочим, радостные и оживлённые. А я радовался ещё больше — потому что знал, как обращаться с парусом. Знал о том, о чём не знает больше никто.

— Полный вперёд! — скомандовал Чернокрыс, и мы пустились в путь.

В лесу шумела жизнь. Всюду пели птицы, два зайца бросились наутёк, заслышав, как мы с треском идём через кусты. Лесничий Тьодольв перед сторожкой занимался оленьей шкурой.

— Идём с нами! — позвала Рыжий Хвост. — Ты глазам своим не поверишь, когда увидишь, что будет делать Сем!

— Если я не поверю глазам, какой тогда смысл смотреть? — пробурчал Тьодольв.