Фрида Нильсон – Тонкий меч (страница 41)

Приятно было войти в теплую комнату в доме Харфа. На бревенчатых стенах висели оловянные фонари. В центре был очаг, огонь в нем едва тлел. Дым поднимался к отверстию в крыше. Я увидел ткацкий станок и буфет с рядами тарелок и прочей посуды. В этом доме так хорошо пахло! У меня едва не закружилась голова от прекрасных цветочных ароматов. На полу вперемешку валялись сухие стебли седмичника, какие-то корни и комья земли, странные деревянные инструменты, разнообразные гребни и клубки волокон, напоминавших кукольные волосы. Еще там лежала ткань — такая блестящая и тонкая, что хотелось протереть глаза, чтобы убедиться: она действительно существует. И посреди всего этого беспорядка возвышался крылатый стул.

Он был ничем не прикрыт. Трон на двоих, окруженный деревянным каркасом. Никаких крыльев, но на самом верху — два длинных шеста с отметинами когтей тех, кто его носил.

Странно было обнаружить этот стул таким. Еще недавно сердце мое рвалось из груди, так мне хотелось его увидеть. И вот теперь оно словно замерло. Я с изумлением смотрел на паланкин. Хёдер и Королева Спарты говорили мне, будто крылатый стул Господина Смерть столь удивителен, что дыхание перехватывает. Но, глядя на этот деревянный остов, я чувствовал к нему только жалость. Казалось, он мерзнет, лишенный своих привычных покровов.

Харф уселся за ткацкий станок, на котором было натянуто блестящее полотно. Он взял в лапу челнок, поправил тянувшиеся вверх тонкие нити и посмотрел на Хёдера.

— Угощайтесь, — пригласил он и кивнул на котел на трех ножках, стоявший у очага.

Хёдер подлетел к буфету, достал четыре чистые миски, потом вернулся к очагу и налил нам супу. Мы уселись и, жуя и причмокивая, стали следить за тем, как работал Харф. Суп из репы и любистока оказался вкусным и ароматным. Я представил себе, что Харф время от времени, наверное, подсыпает в котел новые коренья и пряности, чтобы суп никогда не кончался. Может быть, этот суп такой же вечный, как сам Харф?

Хёдер откашлялся.

— Ты скоро закончишь? — спросил он ткача.

— За ночь управлюсь, — кивнул тот и потянулся. — Должно получиться прекрасно.

Хёдер повернулся к нам.

— Когда Харф трудится над новой тканью, он работает двадцать дней и ночей без отдыха. Представляете, как это тяжело!

— Все для Господина Смерть, — проворчал Харф, но в голосе его не было досады. Он пропустил челнок сквозь нити основы и прижал рамкой — очень аккуратно, едва касаясь тонкой пряжи.

Мы поели и улеглись у очага. По крайней мере, я, Трине и Принцесса. А Хёдер взлетел на шест, торчавший из стены, положил клюв на плечо, зарылся в свое оперение и глубоко вздохнул.

Хорошо было ощущать сытость в животе. Хорошо было лежать и слушать стук ткацкого станка. Мои друзья постепенно заснули. Но я не мог спать, пока стул стоял тут такой замерзший и несчастный. Мне хотелось посмотреть, что получится у Харфа. А чтобы он не подумал, что я наблюдаю за ним, я притворился спящим и лишь изредка открывал глаза — проверить, как идет дело.

Проходил час за часом. Ткацкий станок ритмично постукивал, паланкин ждал свою ткань. Иногда Харф подлетал к очагу и подбрасывал дров, а потом сразу же возвращался к работе. И челнок опять сновал туда-сюда, туда-сюда. Ткань медленно накручивалась на вал.

Наконец Харф снял со станка последнее полотно. Выбрал из игольницы, лежавшей на буфете, тоненькую иголочку, заправил в нее стебелек седмичника и уселся на полу сшивать все вместе. Казалось, ткач погружен в работу. Но вдруг, не глядя на меня, он сказал:

— Я знаю, что ты не спишь.

— Прости, — пробормотал я и сел. — Я лишь хотел посмотреть, когда ты закончишь… Мне так жаль этот стул.

Харф кивнул. Он продолжал шить, используя клюв и когти, чтобы протолкнуть иголку сквозь ткань, а когда закончил, взлетел и повесил тонкий блестящий покров на деревянный каркас. Несколько секунд я сидел, не смея вздохнуть. Мне почудилось, что паланкин говорит: «Теперь ты видишь меня во всем великолепии».

Я подошел к нему и заглянул под покрывало.

— Можно мне залезть туда ненадолго?

— Конечно, — разрешил Харф.

Я осторожно пробрался внутрь и потрогал сиденье. Запах старого дерева смешивался с ароматом цветов. Теперь паланкин был похож на сверкающий кокон.

Харф посмотрел на меня сквозь тонкую ткань.

— Красивый?

— Да, — прошептал я. — Даже больно…

Он хмыкнул, словно мой ответ позабавил его.

— Отчего это так? — спросил я. — Лодка, в которой гребут хильдины, повозка, которой управляет Каро, и этот паланкин… Почему при взгляде на них мне хочется плакать?

Харф наклонил голову и ответил:

— Потому что они принадлежат смерти.

— Да, наверное… — пробормотал я.

Харф принялся собирать с пола обрывки ткани и ниток. Я посидел еще немного на старом, потертом деревянном сиденье, но вдруг почувствовал, что зябну, и поспешил выбраться. Дождь стучал по крыше, в отверстие для дыма залетали капли и над очагом превращались в пар.

— Спасибо, что впустил нас, — сказал я. — Мало радости ночевать под открытым небом в такую погоду.

— Мне нравится малыш Хёдер, — ответил Харф. — Я говорил Матери-Крылихе: напрасно она позволяет сестрам помыкать им. Я давно мечтал, чтобы Хёдер осмелился поступать по-своему. Увидев его на крыльце под дождем, я понял, что он наконец решился сбежать. Думаю, надо благодарить за это его новых друзей.

Харф швырнул охапку лоскутов в огонь. Пламя с треском вспыхнуло и превратило их в пепел и дым. Я устало смотрел на огонь и размышлял о его словах.

— Думаешь, Господин Смерть убьет меня, когда увидит? — спросил я.

Харф внимательно поглядел на меня желтыми пронзительными глазами.

— Пока я работаю, — сказал он, — гарпирии, которые носят этот паланкин, отдыхают.

— Вот как?

— Большинство пользуются случаем и улетают домой — побыть с семьей. Ведь когда они на службе — работают без выходных. В любой момент они должны быть готовы отправиться в путь с Господином Смерть, понимаешь?

Я кивнул.

— Завтра утром их отпуск закончится, — продолжил Харф. — Когда солнце будет в зените, они прилетят забрать паланкин. Мой вам совет: уходите отсюда до этого. А теперь извини, но я хочу спать.

— Конечно, — сказал я. — Прости, не хотел тебе мешать.

Харф взлетел на ткацкий станок, положил клюв на плечо и зевнул. Перед тем как заснуть, он пробормотал:

— Не тревожься ни о чем, друг Хёдера. Может, Господин Смерть и захочет забрать тебя. Но чему быть, того не миновать. Рано или поздно ты все равно умрешь.

Знакомый сон

Оставшиеся ночные часы я спал беспокойно. Мне приснился сон, странный и в то же время очень знакомый.

Я подхожу к дому. На заборе предупреждение о злой собаке. Я открываю калитку и вхожу в сад, поднимаюсь на крыльцо.

Все комнаты в доме очень похожи, по ним гуляет сквозняк. Щели в полу, засохшие растения на стенах. В одном месте я вижу камин и рядом с ним шкаф, отливающий стальным блеском. Я кого-то ищу, но комнаты пусты. Надо продолжать поиски.

Вдруг мне почудилось, что кто-то идет за мной. Я обернулся.

Никого. Иду дальше. Ощущение, что кто-то следует за мной, не исчезает. Я то и дело останавливаюсь и оглядываюсь. Никого.

Наконец я подхожу к двери. Открываю ее, вхожу и тщательно закрываю дверь за собой. Иду дальше, но успеваю сделать всего несколько шагов, как вдруг слышу за спиной короткий скрип. Оглядываюсь. Дверь открыта.

— Кто это? — спрашиваю я.

Нет ответа.

— Это ты, Семилла?

Снова тишина.

Я стою и смотрю на приоткрытую дверь. Пол под моими ногами очень холодный, а меч в руке очень тяжелый. Я чувствую непреодолимое желание увидеть Семиллу. Оно сильнее всего на свете. От него так болит в груди, что, кажется, она вот-вот разорвется.

— Почему ты не хочешь подойти? — спрашиваю я. — Я искал тебя. Я пришел в такую даль…

Тогда дверь раскрывается. Но это не Семилла. Это большой черный жужжащий рой.

Мне становится страшно, но одновременно во мне вскипает ярость. Я взмахиваю мечом.

— Говорите, где Семилла! — кричу я. — Говорите, иначе я вас зарублю!

И тут они налетают на меня, все вместе. Тысячи и тысячи жужжащих черных точек. Я могу различить их тонкие сверкающие крылья, серые полосатые спины, блестящие застывшие глаза и влажные языки. Я вижу их всех, они вызывают у меня страх и отвращение.

Я отступаю назад, но падаю — и тут же мухи набрасываются на меня. Облепляют руки, ноги, шею, лицо, рот. Садятся даже на глаза. Я кричу и извиваюсь, пытаясь отогнать их, но они не улетают. Наоборот, мухи становятся настырнее, будто им нравится, что я ору и дергаюсь.

— БЕГИ, САША!

Это крикнула она. Я не знал, откуда взялся голос, но понял, что мне угрожает опасность.