Фрейр – Вместе: Последний Обряд (страница 4)

– Времени… почти не осталось, – прошептала она, и им пришлось подойти ближе, чтобы расслышать. – Сила уходит. Как вода сквозь пальцы… С каждым вздохом… магия моя тает. Я больше не могу… держать.

– Держать что? – нетерпеливо спросил Мирон, делая шаг вперед. Его высокомерие боролось с непонятным, подступающим к горлу страхом.

Евдокия метнула в него гневный взгляд, но Бабушка подняла слабую, иссохшую руку, призывая ее к молчанию. Она снова закашлялась, но на этот раз короче, и продолжила, ее слова падали в тишину, как холодные камни в глубокий колодец.

Она предупредила их, что ее магия, ее жизненная сила, веками служила замком, печатью на двери, за которой дремало нечто древнее. Зло, рожденное из самой этой земли, из ее боли, из ее забытых легенд и пролитой крови. Это зло не имело имени, потому что оно было старше любых имен, данных людьми. Оно было частью Урала, его темной, голодной душой. И теперь, когда печать слабела, оно просыпалось.

– Оно… чувствует. Чувствует мою слабость, – прохрипела Бабушка, и ее глаза потемнели, словно в них отразилась бездонная пропасть. – И оно голодно.

Не успела она договорить, как по комнате пронесся ледяной сквозняк, хотя дверь была плотно закрыта. Пламя керосиновой лампы на столе затрепетало, почти погасло, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Холод был неестественным, пробирающим до костей, и каждый из учеников ощутил его по-своему, как прикосновение чистого, первобытного ужаса. Это была не просто тьма. Это было присутствие.

Тьма ожила.

Мирон почувствовал, как невидимый Гоша за его спиной издал низкое, паническое шипение – звук, которого он никогда прежде не слышал от своего бесстрашного помощника. Он ощутил, как бес съежился, пытаясь стать меньше, незаметнее. Савва тихо вскрикнул и отшатнулся от стены, его широко раскрытые глаза следили за тенями в углах, которые больше не подчинялись законам света. Они двигались, извивались, словно живые, голодные змеи. У Виты по рукам пробежала дрожь, и черные узоры ее татуировок вспыхнули ледяным огнем, причиняя почти физическую боль. Она ощущала эту тьму как пульсирующую рану в самом мироздании.

– Что это? – прошептал Савва, его голос дрожал.

Мирон сжал кулаки, пытаясь унять собственную дрожь. Он инстинктивно потянулся к своей силе, к привычному источнику власти, который всегда был с ним, подчинялся ему беспрекословно. Он попытался мысленно приказать Гошае, успокоить его, дать команду, но его ментальный приказ словно растворился в этой ледяной тишине. Он попытался зажечь фитиль лампы силой мысли, простой трюк, который он проделывал сотни раз. Ничего. Его магия, его городское чернокнижие, отточенное в бетонных джунглях, здесь, в этой старой избе, оказалось чужим, бессильным. Он был словно искусный пловец, выброшенный в пустыню.

Он чувствовал, как его сила, его суть, натыкается на невидимую, плотную стену древней, природной энергии. Она не отталкивала его, нет. Она просто… поглощала его потуги без следа. И тогда его накрыл настоящий, липкий страх. Не страх перед тенями в углах, а страх собственной беспомощности. Впервые за долгие годы он был слаб. Он был никем.

– Видишь, внучок? – прошептала Бабушка, и ее взгляд был прикован к Мирону. Она видела не только его, но и дрожащую пустоту за его плечом, где прятался Гоша. – Твоя сила… бесовская… здесь она что пыль на ветру. Пустая.

Впервые за долгое время ученики посмотрели друг на друга не как соперники, а как товарищи по несчастью. Взгляд Мирона, лишенный обычной надменности, встретился с испуганным взглядом Саввы. Евдокия, перестав хмуриться, смотрела на Виту, которая прижимала руки к пульсирующим татуировкам. Они были одни. Четыре совершенно разных человека, четыре разных магии, запертые в старой избе с умирающей старухой, в то время как за стенами пробуждалось нечто, способное поглотить их всех.

Соперничество испарилось. Мелкие обиды и жажда знаний отступили на второй план. Теперь у них была лишь одна общая цель – выжить. Они поняли, что времени на обучение больше нет. Урок уже начался, и он был смертельным.

– Мы должны что-то делать, – голос Виты был тихим, но на удивление твердым, прорезая звенящую тишину.

Савва покачал головой, не отрывая взгляда от пляшущих теней.

– Слишком поздно, – прошептал он, и в его голосе звучала ужасающая уверенность. – Оно уже здесь.

Едва Савва прошептал эти слова, ледяные и предрекающие, как лампада на столе, что еще мгновение назад бросала слабые отблески на лица собравшихся, вдруг затухла, словно невидимая рука накрыла ее плотным колпаком. Остался лишь тлеющий, чуть заметный огонек фитиля, а полумрак, который прежде казался просто давящим, теперь превратился в настоящую, осязаемую тьму, поглощающую очертания предметов и лиц. Тени в углах комнаты, и без того густые и неподвижные, начали сгущаться еще сильнее, собираясь в неясные, зыбкие фигуры, что медленно колыхались, словно под водой, принимая формы, которые человеческий глаз не мог однозначно истолковать. Воздух в избе, и без того тяжелый от запаха старых трав и увядания, стал заметно холоднее, пронзительным, режущим холодом, который пробирал до костей и выбивал из легких последние остатки тепла. Это был не зимний мороз, а нечто иное – холод могилы, холод древнего, безжизненного пространства, что проникал сквозь одежду, кожу, достигая самого сердца. Каждый из них почувствовал, как тонкие волоски на руках встали дыбом, а по спине пробежал неприятный холодок, предвестник истинного ужаса, невыразимого словами.

Мертвый холод.

Мирон, привыкший к безукоризненной верности своего беса, Гоши, почувствовал, как невидимый спутник, что всегда был за его спиной, словно тень, вдруг задрожал. Это было не привычное нервное подергивание, а настоящая, бьющая дрожь, исходящая откуда-то из его невидимой сущности и передающаяся самому Мирону. Он ощутил, как Гоша сжимается, пытаясь стать еще меньше, раствориться в воздухе, словно дикий зверь, загнанный в угол и инстинктивно ищущий убежище. Из ниоткуда, прямо у его уха, раздалось низкое, прерывистое шипение – звук, полный паники и отчаяния, который Мирон слышал от своего беса лишь однажды, когда тот чудом избежал заточения в древнем амулете. Гоша пытался предупредить, изо всех сил, всей своей эфирной природой, о надвигающейся угрозе, о чем-то, что выходило за рамки его собственного понимания и его собственной, пусть и темной, силы. Холод тем временем усиливался, пронизывая Мирона до самых костей, высасывая из него не только тепло, но и остатки самоуверенности, которой он так гордился.

– Да что ж это такое, Гоша? – пробормотал Мирон, его голос был глухим и несвойственно для него неуверенным. – Ты чего, совсем струхнул?

Бес ответил лишь новым, еще более долгим и жалобным шипением, которое прозвучало как последнее предупреждение. Мирон почувствовал, как бес отшатнулся еще дальше, словно пытаясь уползти в тень от чего-то невидимого, но осязаемого для его тонкой натуры.

Вита, чье тело было расписано сложными узорами древних татуировок, словно картой давно забытых миров, вскинула руки к предплечьям, прижимая ладони к коже. Черные линии, изображающие кельтские переплетения и восточные мотивы, начали пульсировать, наливаясь странным, тусклым свечением, словно под ними зажегся внутренний огонь. Это был не тот приятный жар, что бывает от прилива крови, а жгучая, почти болезненная пульсация, которая передавала ей зловещие, обрывочные послания. В ее сознании вспыхивали мимолетные образы: изогнутые тени, древние символы, невидимые нити, связывающие ее с чем-то бесконечно старым и могущественным, отражающимся в ее разуме, как в кривом зеркале. Она чувствовала, как древнее зло, пробудившееся в этом доме, откликается на магию ее татуировок, пытаясь проникнуть сквозь завесу ясновидения, словно хищник, принюхивающийся к жертве, ища способ разорвать ее изнутри.

Боль была острой.

Евдокия, чьи руки были мозолистыми от работы и чье сердце крепко держалось за старые, проверенные временем верования, резко сжала старый, потертый деревянный крест, что всегда висел на ее шее. Его поверхность, отполированная годами прикосновений, теперь казалась холодной и чужой. Она крепко стиснула его в кулаке, словно пытаясь выжать из дерева последние крупицы защитной силы. Едва слышно, почти беззвучно, она зашептала давний деревенский заговор, который ее бабушка передала ей еще в детстве – слова, призванные отогнать нечистую силу, заговоры, что тысячу раз помогали ей в борьбе с порчей и сглазом. Слова ее лились, как тонкий ручеек сквозь трещины в скале, но в этой густой, липкой тьме они казались бессильными. Ее знахарская сила, тесно связанная с землей и ее духами, ощущала чуждое присутствие в избе – нечто иное, чем привычные лешие или домовые. Это было куда более древнее, куда более могущественное, не поддающееся простым заговорам, словно сам воздух вокруг них наполнился ядом, отравляющим все живое.

– Отче наш, иже еси на небесех… – бормотала она, ее голос был едва слышен. – Да не будет воли твоей…

Ее слова растворялись в сгущающейся тьме, беззвучные, как падающий лист.

Смутные фигуры, что раньше были лишь колеблющимися тенями в углах, теперь начали двигаться более активно, приобретая все более четкие, хоть и искаженные очертания. Они вытягивались, изгибались, напоминая собой то сплетенные корни, то змеиные хвосты, то длинные, костлявые пальцы, тянущиеся из ниоткуда. Воздух в избе становился все тяжелее, гуще, словно их легкие наполнялись не кислородом, а каким-то вязким, ледяным туманом. Давящее чувство усиливалось, и каждый из них, независимо от своей магии и опыта, ощутил на себе невидимый, но абсолютно реальный и невыносимо гнетущий взгляд. Он был подобен холодному прикосновению к незащищенной коже, взгляду хищника, оценивающего добычу, проникающему в самые потаенные уголки души. Они были на виду, обнаженные перед чем-то невообразимым.