Фрейр – Вместе: Последний Обряд (страница 3)

Она прикрыла глаза на мгновение, пытаясь упорядочить мелькающие образы, но стоило ей открыть их вновь, как в глубине ее зрачков уже стояло осознание неизбежной опасности. Вита провела рукой по татуировкам, чувствуя, как они вибрируют, словно струны настроенного инструмента.

– Бабушка… – прошептала Вита, ее голос был едва слышен, но наполнен глубокой, почти болезненной истиной. – Я… я их чувствую. Они… они здесь.

Савва, который до этого момента казался лишь бледной тенью, сжавшейся в углу, вдруг резко вздрогнул. Его и без того бледное лицо стало совсем белым, словно его накрыло ледяное покрывало. Глаза Саввы широко распахнулись, в них плескался неприкрытый ужас, и он крепко обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого нападения. В отличие от Виты, которая видела образы, Савва чувствовал. Он ощущал леденящее присутствие не одной, а сразу нескольких сущностей, которые, казалось, пробудились от долгого сна и теперь витали прямо здесь, в этой тесной избе, просачиваясь сквозь щели, проникая в его сознание. Он слышал их шепот, гудящий внутри его головы, неразборчивый, но пронизывающий до костей, и этот шепот был куда страшнее голосов мертвых, к которым он уже почти привык. Это был шепот древности, шепот самой земли, полный неведомой мощи и холода.

По телу Саввы пробежали мурашки, а на лбу выступили капельки холодного пота. Его дыхание стало прерывистым, быстрым, и он тихонько застонал, словно его давил невидимый пресс. Этот контакт был слишком силен, слишком внезапен.

– Холодно… – прошептал Савва, его зубы стучали, а губы тряслись. – Так… так холодно…

Мирон, хотя и не чувствовал ничего, кроме раздражения, не мог не заметить явного испуга Саввы и серьезности слов Виты. Его усмешка дрогнула, уступив место настороженности. Возможно, эти деревенские сказки были не такими уж и сказками. Даже Гоша, который обычно фыркал на все вокруг, теперь затих, став еще более незаметным, словно его тоже что-то испугало. А Евдокия, увидев реакцию Саввы, лишь глубоко вздохнула, ее гнев по отношению к Мирону уступил место глубокой, вековой тревоге за эту землю, за этих детей. Напряжение в избе достигло апогея, сплетаясь в единый, осязаемый клубок. Каждый ученик, по-своему переживая пробуждение древней магии, чувствовал, как их собственные убеждения и методы столкнулись с чем-то непостижимым, куда более могущественным, чем они могли себе представить.

Бабушка, взглянув на них, на их испуганные, настороженные лица, лишь тяжело вздохнула. В ее глазах читалась неимоверная усталость, но и глубокое, печальное понимание. Она знала, что обучить их будет гораздо сложнее, чем она предполагала, ведь каждый из них пришел со своей правдой, со своими барьерами.

– Это только начало, детки, – произнесла Бабушка, ее голос был теперь удивительно сильным, словно в него влилась вся мудрость веков. – Урал не любит чужих. Но он может принять тех, кто готов слушать. И платить. И цена будет высока. Очень высока.

Ее слова эхом повисли в воздухе, словно пророчество. Древняя изба, казалось, вздохнула вместе с ней, готовясь к тем испытаниям, что ждали этих молодых магов. А за стенами, в лесу, начинал шелестеть ветер, принося с собой шепот древних, которые пробуждались от долгого сна, чувствуя приход новых, необычных гостей.

Лес дышал. Не так, как дышит человек, неровно и с хрипом, а плавно, размеренно, словно гигантское, спящее существо. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом прелой листвы, смолы и чего-то неуловимо древнего, чего-то, что не мог передать ни один парфюм из ближайшего торгового центра. Именно в эту первозданную тишину, густую, как смола, угодили два брата, охотник и рыбак, чьи имена давно стерлись из памяти, оставив лишь их суть – Тот, Кто С Выстрелом, и Тот, Кто С Сетью.

Они зашли дальше, чем обычно. Жажда добычи, будь то шкура зверя или крупная рыба, затуманила разум, притупила инстинкт самосохранения. Тропы, знакомые до последнего корня, начали извиваться, словно живые змеи, деревья, еще утром казавшиеся старыми друзьями, теперь склоняли свои ветви, будто грозя, а река, еще час назад ласково плескавшаяся у ног, заговорила голосом, полным холодных, леденящих душу слов.

“Это он”, – прошептал охотник, его голос был на удивление тихим для человека, привыкшего к крикам погони. – “Дух Урала. Он не любит, когда его тревожат”.

Рыбак, всегда более спокойный, лишь кивнул, крепче сжимая рукоять своего самодельного ножа. Но в его глазах отражалась тревого, которая уже закралась в их сердца. Лес вокруг них словно ожил. Стволы древних сосен, покрытые морщинистой корой, начали набухать, приобретая черты, напоминающие лица. Шепот, который они приняли за ветер, теперь звучал осмысленно – старые, забытые песни, повествующие о вечности и забвении.

Дух Урала, древний и могучий, как сама земля, не был милостив. Он явился не в громогласном крике, а в тишине, которая была страшнее любого рева.

Для охотника это было мгновение, слитое с вечностью. Он почувствовал, как земля под ногами оживает, как корни деревьев впиваются в его ступни, словно руки, жаждущие удержать. Его кожа, закаленная ветрами и солнцем, начала трескаться, покрываться бугристой корой. Одежда, истлевшая от времени и влаги, растворилась, слившись с растительностью. Он пытался крикнуть, но из его горла вырвался лишь шорох листьев. Его пальцы, еще недавно крепко державшие лук, удлинились, стали ветвями, покрытыми мхом. Глаза, привыкшие выслеживать зверя, расширились, потеряли зрачки, стали похожи на влажные, зеленые листья, в которых отражалось лишь безмятежное, но жуткое спокойствие. Он забыл свое имя, забыл братьев, забыл все, кроме леса. Он стал им. Он стал Лешим, стражем, чье призвание – защищать это место от тех, кто осмеливается нарушить его покой. Он путал тропы, уводил путников вглубь, туда, откуда нет возврата, играл с их страхами, питаясь их растерянностью.

Но Дух Урала не остановился. Его взгляд обратился к реке, к рыбаку. Вода, еще недавно бывшая просто стихией, обрела сознание. Она стала холодной, вязкой, темной, как смола. Рыбак почувствовал, как его ноги проваливаются в мягкое дно, как что-то тянет его вниз, в глубину. Его кожа, всегда влажная от воды, начала темнеть, покрываться слизью, становясь похожей на ил. Его глаза, привыкшие высматривать добычу в мутных водах, расширились, потеряли свой блеск, стали просто темными, бездонными омутами. Руки, что ловко забрасывали сеть, вытянулись, покрылись склизкими водорослями, стали гибкими, но чужими. Он забыл свое имя, забыл братьев, забыл все, кроме холодных, темных глубин. Он стал Водяным, хранителем речных тайн, тем, кто затягивает тех, кто смеет тревожить его водное царство.

Так, братья, потеряв себя, обрели новую, вечную жизнь. Они стали духами, слугами Урала, хранителями его дикой, первозданной мощи. Они больше не охотники и рыбаки. Они – лес и река. Они помнят о прошлом, но теперь их прошлое – это их настоящее, их вечное служение. И лишь иногда, когда лунный свет особенно тускло пробивается сквозь густую листву, или когда течение реки становится особенно сильным, можно услышать тихий, скорбный шепот – отголосок человеческих имен, утерянных навсегда в объятиях древних сил. И если вы забредёте в эти места, будьте осторожны: лес может вас обнять, а река – приласкать. Но не забывайте, что объятия Лешего и Водяного – это объятия забвения.

Уроки

Утро после общей встречи пришло. Солнце светило тускло. Бабушка теперь не смогла встать с постели. Она лежала бледная. Её кашель стал глубже. Голос еле слышался.

Скрипнула тяжелая дубовая дверь, снова впуская в избу четырех человек и тяжелый, сырой воздух с улицы. Внутри пахло сушеными травами, пылью и чем-то еще – сладковатым, тревожным запахом увядания. Комната тонула в полумраке, свет едва пробивался сквозь крохотное, засиженное мухами оконце, выхватывая из темноты связки трав под потолком, темные лики икон в углу и широкую лавку, на которой, укрытая ворохом одеял, лежала старуха. Мирон, в своей кричаще-красной толстовке, зашел последним, брезгливо оглядываясь. Рядом с ним деревенская колдовка Евдокия в своем поношенном тулупе выглядела органично, как часть этого древнего дома. Ясновидящая Вита, чьи татуировки, казалось, впитывали мрак, застыла у порога, а бледный подросток Савва жался к стене, будто хотел слиться с ней.

– Ну и запашок. Прямо как в склепе, – громко прошептал Мирон, нарушая гнетущую тишину. Его голос, привыкший к городскому шуму, прозвучал здесь оглушительно и неуместно.

– Помолчал бы ты, городской, – тут же шикнула на него Евдокия, не поворачивая головы. – Здесь не балаган. Здесь человек при смерти.

Напряжение, висевшее между ними с самой первой встречи у порога, сгустилось еще сильнее, стало почти осязаемым. Они были соперниками, хищниками, делящими одну территорию, и этот дом, эта умирающая женщина были их главным призом. Но сейчас, в этой тусклой комнате, их вражда казалась мелкой и незначительной перед лицом чего-то большего, чего-то давящего, что исходило от неподвижной фигуры на кровати.

Внезапно тишину разорвал сухой, надсадный кашель. Он сотряс маленькое тело старухи, заставив ее согнуться. Кашель был глубоким, идущим откуда-то из самых недр, и звучал он как треск старого, рассыхающегося дерева. Когда приступ прошел, она медленно подняла голову. Ее лицо было бледным, пергаментным, но глаза горели с прежней, пугающей силой. Она обвела взглядом всех четверых, и каждому показалось, что этот взгляд заглядывает прямо в душу. Затем она заговорила, и голос ее был едва слышным шелестом сухих листьев.