Френца Цёлльнер – Дневник натурщицы (страница 8)
Итак, оно все же случилось. Помню-ли я еще все? Думаю, что да!
4-го октября я сидела вечером на кухне и читала. Дети спали, шел сильный дождь и меня порядком знобило. Я снова и снова перечитываю Ромео и Джульетту и мечтаю, что вот, я, богатая дама, проезжаю в своей карете и кучер и лакей должны тогда прыгнуть в воду и спасти обоих, а я беру их с собой домой и даю им столько денег, чтобы они могли пожениться. В эту минуту раздается стук в дверь, я открываю – а там скульптор! Он носил остроконечную бородку и был таким красивым, что у меня сердце оборвалось. Он долго и приветливо смотрел на меня и спросил затем, занята ли я в ближайшее время? У меня было несколько приглашений. Он велел мне всем написать, что, к сожалению, я ангажирована на продолжительное время и затем сказал: «с завтрашнего дня ты у меня; у меня большая работа, которая продолжится очень долго и я должен постоянно иметь тебя под рукой, когда захочу. Итак, ты в течение полугода не принимаешь никаких приглашений». Я сердечно поблагодарила его; он посмотрел на книгу и погладил меня по волосам. «Хорошо-ли ты выучила немецкий язык?» Я ответила, что в школе по немецкому языку, я получила отметку «очень хорошо». – «Разве ты все еще ходишь в школу?» – «Ходила до Пасхи, а потом меня конфирмовали». – «Так, так, – сказал он, а о дне твоего рождения я также позабыл. Ну, все это мы наверстаем». Затем он ушел. Я была так рада, что, в сущности, ни о чем серьезном думать не могла, мне хотелось беспрерывно спасать Ромео и Джульетту из воды и писать всем людям, что я имею ангажемент на 6 месяцев!
На следующий день началась усиленная работа. Мне приходилось иногда по 6–8 часов сохранять одну и ту же позу. Те, кто смотрит на позирование, как на нечто такое, при котором художник и натурщицы занимаются глупостями, – посмотрели бы, как мы к вечеру уставали! Часто мы едва могли пожелать друг другу спокойной ночи, он также был без сил. Часто он говорил, что не следовало бы работать с натуры более 3-х часов в сутки, иначе теряешь хватку. Но ему не терпится скорее закончить работу, и он пересиливает себя. Он очень серьезен и приветлив, но разговариваем мы мало. Мы так хорошо понимаем друг друга, что я по его лицу угадываю, чего ему хочется в данную минуту, не переменила ли я нечаянно своей позы, и т. д., и если я угадала, то он кивает мне головой с приветливой улыбкой, снова исчезающей через минуту. Две недели тому назад он получил последние деньги за надгробный памятник. Он сказал мне, что эти деньги, собственно, и составляют его заработок, все то, что он получил раньше пошло на расходы. В сущности, говорит он, на деньги ему наплевать, если только ему хватает на жизнь, но все же очень приятно, когда сразу получаешь такую кругленькую сумму за работу, давно уже выполненную.
В тот день он был очень весел; мне не пришлось много позировать, так как он лепил драпировку, которая не могла лежать на мне неподвижно. Я стояла около него, и следила за движением его ловких рук, то как он снимает кусок глины своей проволочной петлей, потом накладывает на него другой и вот из этого получается что-то, пока непонятное мне, но все равно уже прекрасное.
«Хотелось бы тебе помочь мне?» – спросил он.
«О, да, очень, но я никогда этому не научусь».
Он как-то странно посмотрел на меня, совсем не так задорно, как раньше, и сказал, медленно вытирая глину с пальцев: «Ты помогаешь мне больше, чем, можешь себе представить. Не знаю, смогу ли я тебе объяснить; я и сам этого не до конца понимаю. Когда ты здесь, то все удается мне лучше; когда ты около меня, то я знаю сразу, как я должен лепить, для того чтобы все получилось, так как надо; я еще ни разу не ошибся, с тех пор, как ты у меня, и пока у меня будет хоть один грош в кармане, ты не пойдешь никуда и ни к кому другому».
«Я и сама этого не хочу» – возразила я. Тогда он сказал: «Давай бросим сейчас мастерскую и проклятую лепку и пойдем отдохнем в соседней комнате».
Я быстро помогла ему накрыть работу мокрыми тряпками и радовалась, что он не заметил волнения, охватившего меня при его словах. Затем мы медленно пошли бок о бок в его комнату, находившуюся рядом с мастерской. Когда мы проходили через узкую дверь он молча обнял меня, а я, – я не могла иначе, – я повернула свое лицо к нему; и он поцеловал меня, голова у меня закружилась и, не говоря ни слова я упала в его объятия.
Я пришла домой позже обыкновенного, но, в сущности, я нисколько не боялась матери, я вся была охвачена огромной, тихой радостью и твердо решила всеми силами защищать свое юное счастье. Каждый человек, ведь, имеет право на счастье. Дома дверь мне никто не открыл. Значит мать ушла куда-то с моими братьями и сестрами, я села на ступени лестницы и погрузилась в мечты. Затем вернулась мать, она сделала кой-какие покупки и извинилась предо мной за то, что мне пришлось ждать под дверью. Вскоре я пошла спать, сказав, что устала, но на самом деле мне просто хотелось побыть одной и вспомнить еще раз все события сегодняшнего дня. На следующее утро я как можно раньше побежала в мастерскую. Будет ли он сегодня так же брюзжать и ругаться, как обыкновенно? (не на меня, а на глину, лопатки и пр., по утрам он всегда обрушивался на них).
Я позвонила и, как только он открыл дверь, я увидела веселое, превеселое лицо. Он притянул меня к себе, и поцеловал так, что у меня дух захватило. Затем он сказал, что мы уходим. Действительно, он был уже в шляпе и пальто, взял свою трость, очень красивую, японской работы, и вышел вместе со мной, заперев мастерскую и говоря: «Сегодня мы идем гулять в Грюневальд». Собственно говоря, в будни, насколько мне помнится, я еще ни разу не ходила гулять, и потому мне это по казалось чем-то недозволенным, но мы не могли долго это обсуждать, ведь в Берлине надо всегда торопиться; бегом на трамвай, затем на вокзал Гросе-Гершен, купить билеты; вверх по лестнице, поезд уже на перроне-и вот, наконец, мы сидим в купе второго класса, да при том еще одни. Когда мы отъехали от вокзала, он взял меня за руку и, посмотрев на меня с выражением задорного счастья на лице, спросил: «Ну, Франца, как ты себя чувствуешь?». Я должна была прижаться к нему головой, так как не могла смотреть ему в глаза: при этом мое короткое и весьма растрепанное маленькое индюшачье перо, которое я уже три года ношу на своей шляпке, попало ему в нос, так что он со смехом выпрямился: – «Эй, мой нос!» Я также не могла удержаться от смеха. Затем, он спросил, как я вчера добралась до дома. Я начала рассказывать: «было уже поздно, когда я ушла от Вас…». Тут он широко раскрыл глаза: «Что? от Вас? это мне нравится! Меня зовут Алоис, и я не хочу слышать этого, «Вас»!» – «Я сказала, что не знала, как правильно произносится его имя, но, что конечно, я давно знала, как его зовут.» – «Да, да, – сказал он вы, с севера Германии, все называетесь Фридрихами или Вильгельмами, поэтические имена у вас не встречаются, меня зовут Франц-Ксавер-Алоис Кварин, что хорошо это звучит?» «Как – спросила я, и Франц также?» – «А что, правда, давай возьмем из моего имени Франца, тогда мы Франц и Френца». Я заметила, что Франц мне легче выговаривать, Алоис у меня никак не выходит. Затем я должна была несколько раз проговорить это имя; но у меня никак не получалось, тогда он начал учить меня, как только я выговаривала слово «Алои», я должна была быстро втянуть язык обратно, как будто я его обожгла. Наконец-то, кое-как получилось и он сказал: «Bo имя святого Алоисия, который, вероятно, быль единственным святым из баварцев, ты в награду получаешь поцелуй». Но в эту минуту поезд остановился, и я не получила поцелуя, пока мы не поехали дальше. Затем, он некоторое время молчал и совершенно механически зажег себе сигару. Потом он стал говорить совершенно изменившимся голосом, причем он все время смотрел в облако от дыма своей сигары: «Как люди, однако, сходятся. Удивительно! Приезжает сначала в Дрезден, а затем в Берлин простой парень из Баварии, работающий подмастерьем-каменщиком, и пытается сделать все, чтобы стать образованным человеком. Он читает по ночам, все что только может достать, он не досыпает и надрывается, но упорно идет к своей цели; а затем с севера Берлина, является какая-то девушка, также желающая учиться, чтобы стать кем-то иным, чем ее родители, братья и сестры и именно эти два существа из 50-ти миллионов немцев встречают друг друга!» Я возразила: «Если один из них скульптор в Берлине, а другая-натурщица в том же городе, то это вовсе не так удивительно». – «Я не верю в случайности, – сказал он, все это было предопределено. Подумай, зачем я стал скульптором, а ты натурщицей? Для того, чтобы мы могли встретиться. Ведь, я мог бы остаться у своего хозяина в Реннебурге, а ты? – чем занимаются в Берлине бедные красивые девушки?» Я ответила, что мое лицо вовсе не так красиво, а сквозь плохо сидящую бедную одежду нельзя же разобрать, что у меня красивое тело. – «Это истинное счастье – сказал он, иначе ты не могла бы избежать своей судьбы. Не каждый может, как я, только по движениям рук понять, как сложен человек. Все, что люди пишут о миловидности в первую очередь, относится к правильному телосложению. Сейчас в Берлине даже преподают уроки «грации», но если ты неуклюж и тело твое непропорционально, то можно сколь угодно долго крутиться и вертеться перед зеркалом, но грации от этого не прибавится». На это я заметила чуть-чуть лукаво: «Итак, только мое телосложение». Он расхохотался. «Ну, ну, не только из-за телосложения, но и из-за твоего лица, я полюбил тебя с первого же взгляда». Что мне было ответить на это? Я молчала. Он продолжал: «ты не первая, которая нравится мне, но ты первая, у которой в глазах нет расчета, знаешь, другие смотрят на меня, и как будто сразу прикидывают: а есть ли у него деньги? И если есть, то как бы сделать так, чтобы ему понравиться? А ты смотришь на меня своими невинными глазами, совсем как ребенок». Я возразила, что он не должен этого говорить, так как теперь я буду постоянно думать о том, какие у меня глаза и тогда я уже больше не буду выглядеть непринужденной. Он засмеялся и сказал: «Уже завтра ты и не вспомнишь об этом. Посмотри на меня, мне кажется, ты уже сейчас все забыла!» Я, смеясь, посмотрела на него: «Совершенно верно». Наконец, поезд остановился в Целендорфе. Мы вышли из вагона.