Френца Цёлльнер – Дневник натурщицы (страница 7)

Она моментально шмыгает за дверь; а я должен был сначала надеть сапоги и пальто и только потом пошел за ней.

– Что ж ты за животное такое, – сказал скульптор, – как можно быть таким хладнокровным! Ты начинаешь одеваться, когда твоя жена бросается в воду?! Тогда бедный гравер, дрожавший всем телом от холода, тихонько говорит своему приятелю: «я знал, что она только тогда бросается в воду, когда я в 10–20 шагах от нее». Но как ни тихо он это сказал, его жена все же услышала, так как она вдруг говорит: так, вот значит, как ты думаешь, ну, хорошо, в следующий раз». Тут скульптор и гравер захохотали, сели рядом с ней, начали говорить ей всякие глупости, и, наконец, она присмирела и обещала, что больше не будет бросаться в воду. Но затем сказала: «что же будет дальше? В таком виде ни я, ни муж, мы не можем отправиться домой»! Начали обдумывать что делать. Угля в мастерского скульптора больше не было, и нельзя было затопить печку. Тогда я из-за ширмы предложила съездить в их квартиру и привезти вещи. Предложение было принято, но для того, чтобы меня не приняли за воровку, скульптор поехал со мной.

Мы взяли экипаж и поехали в такую часть города, о которой я никогда бы не подозревала, чтобы там могли быть мастерские художников. По дороге скульптор говорил со мной о различных вещах. «В сущности, – сказал он, история эта очень печальная, хотя мы все и весело посмеялись над ней. Женитьба для художника очень опасная вещь. Бедняги легкомысленно влюбляются в девушку и, в первое время, когда они только начинают совместное хозяйство, они думают, что у них рай на земле. Но жизнь художника меньше всего состоит из «хозяйства». В жизни художника главное это то, чтобы он не был лишен той цели, которую он себе наметил. И, если на первое место выходят семейные интересы, то конец всему». «Только не выходите замуж за художника, – обратился он ко мне, – помимо всего прочего, они люди с сильным темпераментом, и вместо брака получается вечная буря, как у парочки, в квартиру которой мы сейчас едем».

Мы приехали на Бельфорскую улицу (она кстати находится недалеко от меня), поднялись по бесконечной лестнице, и, наконец, оказались на месте. «Странное чувство, когда отпираешь чужую квартиру, не правда-ли? – сказал скульптор, – однажды мне уже приходилось выламывать дверь, эту историю я расскажу вам на обратном пути».

Маленькая, темная прихожая, в которой стояло пара ящиков да несколько проволочных вешалок для одежды. Первая маленькая комната со скошенным потолком была, очевидно, и мастерской, и гостиной, и столовой. Перед одним окном стояла наклонная рама, обтянутая шелковой бумагой, под ней стол, на котором, на тоненькой подушке, лежала черная пластинка с красными линиями. Скульптор, казалось, совершенно забыл о нашем поручении и цели нашего прихода, он немедленно подошел к раме с бумагой и долго и серьезно смотрел на нее. Теперь я увидела, что это была пластинка, покрытая черной краской и там, где острием инструмента была снята краска, виднелась красная медь. Скульптор показал затем на одно место и, не говоря ни слова, обвел его пальцем в воздухе. Я часто встречала этот жест у художников, когда им что-нибудь очень нравится, но они не желают говорить об этом. Я не поняла сразу поняла, что он хотел этим сказать. Через минуту он сказал: «вот, для этой фигуры он хотел еще раз позвать натурщицу и это чуть не стоило двух человеческих жизней!»

Он отошел от работы, но предварительно заметил, как аккуратно и опрятно сложены все инструменты; приятно смотреть! Затем, он рассмеялся и указал пальцем на плющ, растущий в горшке, стоявшем у окна, длинной линией обвивавший пол комнаты и доходящий до самого дивана. Он смеялся над тем, что на каждом четвертом листке стояла дата, так что можно было приблизительно вычислить сколько времени растение находилось у гравера: между первым и последним листком был промежуток около 6-ти лет. Мы еще многое посмотрели бы, но ведь, мы приехали за кое-чем другим. Рядом с комнатой, в которой мы находились, была еще ужасно маленькая темная каморка; Там стояли две узенькие кровати, между ними кухонная табуретка с фарфоровым подсвечником и будильником за 2 марки, сбоку во всю стену висел кусок дешевой материи – это был платяной шкаф! Большого выбора в нем, впрочем, не было: пара брюк с большим множеством заплат, жилет, пиджак, пара старых башмаков и фуражка-этого было достаточно для мужа; для жены я нашла кофту и юбку, пару старых башмаков на резинке, которых уже никто больше не носит и немного белья в довольно пустом, но новеньком комоде. Второй шляпы найти мне не удалось.

Я не хотела бы быть замужем чтобы жить такой жизнью. Ведь у нас, в сравнении с ними была настоящая роскошь. Я взяла еще полотняную скатерть, завернула все в нее, и мы отправились.

«Не примут ли нас за грабителей?» Однако, мы счастливо дошли до нашей кареты.

«Если я не получу скоро заказа, или не продам что-нибудь, то я обанкрочусь – сказал скульптор, – столько денег я и за два года не истратил бы на извозчиков». Некоторое время, затем, он сидел молча и дымил своей сигарой. Затем он опять начал: «как немного по сути надо человеку для счастья. Я думаю, что бедняга плющ доставлял нашему другу больше радости, чем что-нибудь еще. Не следовало бы смеяться над этим, или же если уж и смеяться, то предложить несчастному взамен что-нибудь получше»…

Через некоторое время я робко сказала: «вы хотели мне рассказать, как вы однажды выломали дверь». Он ответил: «а-а-а, да, – в сущности, это была тоже очень печальная история. В один прекрасный день я получил срочной почтой письмо, от одного родственника, человека весьма легкомысленного; письмо гласило, что, когда я его получу, он уже закончит свои страдания; и я должен позаботиться о том, чтобы эта история не попала в газеты. Я немедленно поехал к нему, также в карете, совсем как сегодня; от того я и вспомнил эту историю. Квартира, к моему удивлению, была открыта настежь; я бросился туда и услышал на кухне страшный рев. Дверь была заперта. Я сильно постучал в нее и крикнул, чтобы мне немедленно открыли, но рев лишь усилился; а два женских голоса, вероятно, квартирная хозяйка и кухарка, кричат мне, что гостиной кто-то застрелился. Из страха, как бы мертвец их также не застрелил, обе бабы заперлись на кухне! Я пошел к гостиной, она была закрыта, тогда, я выломал дверь и вошел. Бедняга лежал на полу; рядом с ним валялся маленький револьвер; я увидел, что он еще жив, бросился к стоявшему на столе кувшину с водой, дал выпить ему глоток, он выпил и сказал: благодарю тебя, сейчас пройдет, сейчас, сейчас, затем снова закрыл глаза. Я побежал на улицу за врачом, но у самой двери столкнулся с судебным приставом, который как раз явился описывать имущество самоубийцы; я до того перепугал его, что он так же побежал за доктором и через полчаса раненый уже был перевязан и находился в частной клинике. Сердце было задето, но он остался жив». Скульптор замолчал, и я сказала: «он будет, вероятно, всю жизнь вам благодарен?» Он засмеялся и ответил: «Я потом нашел в комнате пулю, прошедшую сквозь все его тело и ударившуюся о печку. Вещицу эту я спрятал. Год спустя, я получаю от него жизнерадостное письмо, в котором он просит меня прислать ему пулю; он хочет де сделать себе из нее булавку для галстука, чтобы иметь перед собой постоянно предостережение. Я отправил ему пулю обычным пакетом «без указания стоимости». Он так обиделся на это, что я больше ничего не слышал о нем». «Но, – сказала я, – все же вы чувствуете удовлетворение за что, что спасли ему жизнь?» «То же чувство появится и у вас с сегодняшнего дня» – возразил он.

Мы приехали; он со вздохом заплатил две марки, и мы отправились наверх с нашим узлом. Войдя в дверь, мы громко расхохотались: муж кутался в шерстяное одеяло, а его жена надела балахон скульптора; мокрое же платье ее сушилось на солнце, на решетке палисадника перед мастерской. Они, очевидно, перерыли всю мастерскую и нашли все необходимое для приготовления чая. И так они сидели в углу за столом, спокойно попивая чай, гравер отыскал немного табаку, а она бренчала на гитаре – и так между ними царил полный мир и покой. Скульптор сказал ей, что, если мужу снова понадобится натурщица, пусть он из благодарности пригласит меня, так как ко мне ей ревновать его не придется. Она подала мне руку; вскоре, получив небольшое вознаграждение за потерянное время, я отправилась домой. Итак, y меня одним клиентом стало больше, но мне не хотелось бы ничего брать у этих бедных людей. Я и не пойду даже, если он мне напишет. Любопытно, однако, часто ли она еще будет покушаться на самоубийство. Что же касается меня, то с меня было бы достаточно одного раза наглотаться воды из Шпре. Странные, однако, бывают люди, и ежедневно приходится узнавать что-либо новое.

20 сентября

Уже снова сентябрь. Я так и не получила приглашения к моему скульптору, с которым, говорят, я была в связи. Ему известен и день моего рождения, в прошлом году в июне, он подарил мне коробку шоколадных конфет с кремом. «Когда тебе в следующем году исполнится 16 лет, ты получишь не конфеты, а что-нибудь посерьезнее». Если бы мне не передали той сплетни, то я, конечно, пошла бы к нему, так как слышала, что он уже вернулся. Но теперь мне было немного неловко. Почему? Ни я ни он не сделали ничего, о чем говорят другие. Впрочем, до того мне особо нет дела. Я думаю, что если бы я пришла к нему, то не могла бы вести себя так непринужденно, как раньше и тогда он мог бы подумать: «ага, ей видимо что-то сказали и она пришла предложить мне себя». А это как раз то, чего я совсем бы не хотела. И потому, я не могу. Хотя, может быть, он даже и не вспоминает обо мне? Может быть, я только из-за этих сплетен вообразила себе, что он что-то чувствует ко мне? Мне только польстило, что такой приличный человек так хорошо относится ко мне. Значит это тщеславие? И что ему до меня! Я ему напишу мой новый адрес, так как мы переехали. В конце концов, получить ангажемент сразу на два месяца было бы недурно. Все лето я имела очень мало работы, так что мать снова должна была отказать нанятой было приходящей прислуге. Пока еще светло утром, я могу рано вставать и убирать комнату и кухню перед уходом на сеансы. И как прикажете при этом иметь холенные руки! Недавно в первый, но и в последний раз, я была в мастерской дам-художниц. Вероятно, они вначале сделали неверный рисунок, так как во время второго сеанса, все стали утверждать, что я неверно позирую. Я же так наловчилась постоянно снова находить свою первоначальную позу, что представить себе не могу, чтобы я позировала неверно. Ноги мои обвели мелом, и я точь-в-точь стояла на очерченном месте; рука лежала на подпорке, там тоже был сделан знак мелом и все также согласовалось. В чем же дело? Наконец, какая-то маленькая, сухая дама говорит: «я знаю». Подходит ко мне и приказывает поставить ногу иначе. Но тогда я уже не стою на обозначенном мелом месте. Тогда она говорит, что поставила бы правильно мою ногу, если бы ей не было так неприятно, дотронуться до меня. Тут я спокойно схожу с подиума, и удаляюсь, несмотря на то, что они подняли крик, как в курятнике. У дверей я сказала только, пусть одна из них попозирует, надеюсь тогда у всех сразу пропадет аппетит; одна из них бросила мне вслед большую резинку, а затем я очутилась на улице. Никогда больше не пойду к женщинам.