Френца Цёлльнер – Дневник натурщицы (страница 22)
Приблизительно в 7 часов мы выехали из Веймара. Поезд, насколько я помню, почти нигде не останавливается; в Галле мы хотели закусить, потому что моя фрейлин была голодна. Мы вышли, сделали несколько шагов и, возвратившись в свое купе, увидели в нем какого-то господина, листающего большой дорожный путеводитель. Моя хозяйка ездит в вагонах для некурящих; дамских купе она не любит; до сих пор мы были всегда одни. Поезд двинулся, мы еще немного посмотрели в окно на множество огоньков, которые были видны в городе с высоко расположенного вокзала; вскоре видны были лишь отдельные домики и дымовые трубы, и, наконец, все погрузилось в темноту, так обстоит дело и с радостями, которые переживаешь; о них думаешь после того, как они прошли, а что было в промежутке между ними, об этом больше ничего не помнишь! Вагон двигался так плавно, что я прикорнула в уголке, как и моя фрейлин. Сидевший напротив меня господин поступил так же. Лицо его показалось мне смутно знакомым; но, памятуя о встрече в Веймаре, я подумала, что в конце концов будет лучше, если он не увидит моего лица и потому также уткнулась в угол.
Спустя некоторое время, моя дама, которая также немного замечталась, обратилась ко мне, так что я почти испугалась, когда она внезапно нарушила мертвую тишину: «Скажите, фрейлен Френца, что вам больше всего понравилось в Веймаре». Господин, сидевший напротив от меня, при первых же ее словах резко выпрямился; вероятно, от досады за то, что мы нарушили его покой; я не так и не смогла хорошенько его разглядеть, так как должна была говорить с моей фрейлейн; кроме того, мы закрыли лампочки на потолке синими занавесками, так что был полный полумрак. Недолго думая, я сказала, что больше всего мне понравилось то, что она, положила розу на могилу жены Гете. Она хотела что-то возразить, но в эту минуту господин встал и отвернул синие занавески; обе мы, вероятно, смотрели вверх с раскрытыми ртами и с весьма удивленными лицами; а он очень вежливо поклонился, сначала мне, а затем старой фрейлейн и представился нам господином Х.
Голос его был мне знаком, но имени его я не вспомнила. Затем он сказал, что, если не ошибается, он еще раньше познакомился со мной в весьма милом обществе. Я очень испугалась, где же он мог познакомиться со мной? Тут он отошел немного в сторону, лампа осветила его лицо; это был тот самый господин из Карлсгагена. Я встала, мы подали друг другу руку; он также забыл мое имя, только слово Френца возбудило его внимание, ибо так звали меня все в Карлсгагене; по этому имени и по голосу он меня и узнал, что касается меня, то я расслышала его фамилию, когда он представлялся и мне не было нужды говорить ему, что я забыла, как его зовут. Фрейлейн моя, вероятно, обрадовалась обществу, ибо она очень любит поболтать; кроме того, на нее произвело очень хорошее впечатление, что такой образованный господин познакомился со мной в хорошем обществе. Он спросил нас, остаемся ли мы в Берлине или едем дальше? А когда он узнал, что мы уже давно живем в пансионе, где также хорошо, как в отеле и что мы очень довольны, то он сказал, что, если мы ничего не имеем против, он остановится там же. Он слышал, что берлинские гостиницы переполнены, а так как, по нашим словам, в пансионе есть еще свободные комнаты, то у него есть надежда, что ему не придется остаток ночи ездить из одного отеля в другой.
Я спросила его, переведен ли он в Берлин, как он говорил тогда в Карлсгагене; он ответил: «нет, если бы я жил в Берлин, то я уже отыскал бы вас, хотя я и забыл вашу фамилию. А так, это просто счастливый случай, что я еще раз увиделся с вами». «Это почему?» – спросила я. Тогда он рассказал, что он инженер, специалист по кирпичному делу; многие ничего не понимают в этом; но, те кто имеет прочные знания в этой области, получает много предложений от тех, кто строят кирпичные заводы, потому что они сами не понимают, как добиться повышения производительности своего предприятия. Он известен в своих кругах и теперь уезжает за границу надолго, быть может, даже на всегда – тут он вдруг серьезно, и как-то мечтательно посмотрел на меня. Немцев, сказал он, везде предпочитают другим национальностям, из-за их трудолюбия и добросовестности, так что мои виды на будущее весьма и весьма оптимистичны. Конечно, вздохнул он слегка, придется от многого отказаться, но что делать. Мы приехали; он позаботился о нашем багаже и извозчике и поехал вместе с нами. Шум колес и позвякивание оконных стекол кареты мешало нам разговаривать; фрейлейн моя казалась утомленной, господин печальным, а я думала о случае, снова столкнувшем меня с тем человеком, о котором я когда-то живо вспоминала, которого я почти забыла, а теперь снова увидела в ту минуту, когда он уезжал из Германии навсегда. Зачем должна была я снова встретиться с ним? Мы были в пансионе; он нашел свободную комнату и снял ее; «лишь на пару дней» – сказал он. Затем он пожелать нам спокойной ночи. Когда он подал мне руку– он удержал ее на одну минуту и сказал, что завтра у него есть дело в министерстве, так как он должен выполнить за границей некоторые поручения для нашего правительства; он не знает, сможет ли он вовремя явиться к обеду и к ужину; было бы хорошо, если бы мы ему написали завтра утром, где нас можно найти днем, так как он не хотел бы уехать, не простившись с нами. Я охотно обещала ему это, и мы пошли спать.
Я немного помогла моей фрейлейн с одеждой; много помогать она мне не позволяет; она говорит, что хочет быть самостоятельной, а я думаю, она не хочет, чтобы я узнала, что есть ненатурального в ее теле; но мне это безразлично, самое главное сердце ее не фальшиво; а до остального мне дела нет; итак, когда я ей помогала, она состроила лукавое лицо и сказала; «ну, ну, уж не поедет ли и Френца за границу, на продолжительное время, а может быть и навсегда?» Слезы показались у меня на глазах; ведь это было бы немыслимо; я пошла спать и плакала, пока не заснула. Моя фрейлейн не оставит меня навеки у себя. А потом? как скверно, когда ни к чему не пригодна.
Весь день он не приходил; я написала ему подробно где нас найти, но он вернулся в пансион лишь поздно вечером и очень усталый, у него много дел; ведь, когда уезжаешь навсегда, надо хорошенько обдумать, что с собой взять. Он оставил комнату еще на пару дней, так как не успел закончить дела. Он смотрит на меня весьма и весьма приветливым, но ни капельку не влюбленным взглядом.
Сегодня он подарил мне цветы. Все это лишь для того, чтобы причинить моему сердцу еще большие страдания.
Сегодня опять цветы, но его самого я не видела. Я испытываю большой страх: ведь, если он действительно обо мне думает, если он действительно хочет меня взять с собой, чтобы я стала его женой, то все это доставляет мне только страдания. Сначала ты много лет мечтаешь о любви, а затем возникает ужасный вопрос, а нужно ли это делать?! Не обманываю ли я его? Если он спросит о моем прошлом, я ему дам прочитать этот дневник. Я убеждена, что, если он хороший человек, то он меня будет любить и после этого. Я ведь ничего не скрывала и писала все как думала. Если же он без единого слова отошлет мне дневник назад, то все кончено! Но ведь он сказал, что есть прошлое и прошлое. Я никому не принадлежала из-за расчетливости или легкомыслия– с Францем я жила потому, что мы безумно любили друг друга. Он уезжает заграницу; там он не увидит никого из тех, кто знал меня натурщицей. Ах, даже думать обо этом не хочу, я знаю только одно, я ничего дурного делать не хочу и не буду!
Сегодня опять цветы – розы, которые стоят очень дорого! Что мне делать? Моя барышня захворала легкой инфлюэнцей, и я сегодня с ним одна за обедом. У меня хватит мужество спросить его, что он хочет сказать своими цветами. Хотя, нет, пусть продолжается этот сон, не хочу сама его легкомысленно развеять
В третий и последний раз я видел моего маленького друга, автора дневника, в средине января 1906 года. Снова сидела она в моей приемной, сияя от счастья. Она коротко рассказала мне, что помолвлена с одним великолепным, славным человеком, который ее любит такой, какая она есть, прощает ей все, женится на ней и в самое короткое время уезжает с ней навсегда за границу. Ее жизнь до сего времени не является для нее веселым воспоминанием, но она не кается в том, что делала; обстоятельства заставили ее избрать путь, по которому она шла. И, так как она не чувствует никакого раскаяния, то ей не хочется сжигать этой тетради с описанием ее жизни. Она начала эти записи по моему настоянию и отдает их, поэтому, в мои же руки. Она слышала, что за такие собственноручно написанные воспоминания из собственной жизни можно получить деньги, и, если ее младшая сестра будет нуждаться, и я об этом узнаю, то я должен попытаться получить за дневник как можно больше. Затем она со мной попрощалась и пошла навстречу к своему счастью. Милая, умная и славная девушка сделает счастливым своего мужа, думал я, и тем печальнее мне было на душе, когда сегодня одна женщина, назвавшая себя матерью Францы, сообщила мне, что ее дочь умерла больше года назад. Она просила меня извлечь деньги из дневника, о котором ей говорила перед отъездом за границу её дочь. Деньги были очень нужны, потому что отец парализован, а вторая дочь должна быть конфирмована и т. д. Женщина эта мне не особенно понравилась, но я должен исполнить просьбу.