Френца Цёлльнер – Дневник натурщицы (страница 11)
Сегодня Франц доставил мне большую радость. Он спросил меня, не удивляюсь ли я в сущности, что за те многие часы, в продолжение которых я для него позирую, он мне вручает по субботам относительно малую сумму денег. Я ему на это ответила, что мать мне ничего по этому поводу не говорила, для меня же лично это совершенно безразлично, так как мать берет все мои деньги на хозяйство.
Тогда он лукаво усмехнулся и сказал, что это обстоятельство он заметил еще в начале нашего знакомства и потому выдавал мне лишь малую часть. Вся сумма, полагающаяся мне, была внесена на мое имя на книжку в сберегательную кассу. Книжку он мне показал; на ней было ровно 500 марок. Моей матери он велел ничего не говорить. «Хватит им проедать все, что ты зарабатываешь». Я очень обрадовалась не только из-за денег, которые принадлежали мне одной; больше всего мне доставило наслаждение то, что он так заботился обо мне. Что еще я могу себе пожелать, только то, чтобы и в дальнейшем все было так же!
Как глупо! Вчера вечером от Франца экстренной почтой пришло письмо, чтобы я сегодня утром к 9 часам 15 минутам была на вокзале Фридрихштрассе. «Поездка на парусах в Грюнау! Есть еще одно место для тебя. До свидания. Фр.» Мы с матерью, как всегда по субботам, отправились за покупками, так бывало всякий раз, когда я приносила деньги. Письмо почтальон оставил у наших соседей. Те ушли из дому, забыли про него и таким образом получила его я лишь к 10 часам. Я была в бешенстве. Еще одна новость: снова преступление: убили королеву!
Мастерская сегодня была заперта. Они, вероятно, путешествовали дольше, чем предполагали.
Сегодня их тоже еще нет. Слуга в мастерской полагает, что они не прибыли домой, вероятно, из-за слабого ветра! Было воскресенье. Очень ветрено! «Быть может с ними что-нибудь приключилось». Слуга произнес эти слова совершенно равнодушно, а меня они повергли в сильный ужас. Вечер. Мать пришла с очередной вечеринки и сообщила: «В Гронау произошло большое несчастье на воде, но ничего определенного пока еще неизвестно». Я сейчас же хотела броситься в мастерскую. Но мать не позволила. Господи, Господи! Что мне грядущий день готовит!
Никаких известий. Так-как Франц был знаменит, то о нем волнуются все. Есть надежда, что он и два его спутника спаслись вплавь и лежат больные где-нибудь у крестьян или лодочников. Если бы я хоть что-нибудь могла для него сделать! Ах, милый Франц, где ты теперь?
Неужели это действительно правда? Нет! Я не могу в это поверить. В газетах пишут, что можно с уверенностью сказать, что, подающий такие большие надежды молодой скульптор со своими друзьями стал жертвой злобной стихии Мюггельскаго озера, которое уже поглотило столько цветущих человеческих жизней. И этим все сказано? Я все еще не верю этому. Франц часто внезапно решает ехать Бог знает куда, а плавать ведь он умеет хорошо. Этого не может быть!
Все места по берегам Шпре и Даамы осмотрены – никаких известий! О Франц, Франц!
Все еще никаких известий, что будет со мной дальше! Без Франца я ни о чем не могу думать.
Мой самый грустный день. Я так несчастна! Вчера они его нашли. Двух его товарищей, которые были с ним, они еще не нашли; будут грандиозные похороны. К чему все это? Вчера здесь был слуга мастерской, Пенее. Он беспокоится, что будет с воздушным кораблем. Франц еще 3 сентября сказал ему, что он никогда никому не должен показывать его аэростата. Дело настолько продвинулось вперед», – говорил ему Франц, что недоставало лишь пары мелочей; а это с первого взгляда мог заметить всякий посторонний. «Что теперь делать? Я никому не покажу аэростата, я сдержу мою клятву». Человек этот совершенно потерял голову. После обеда я хотела пойти в мастерскую, но не смогла себя заставить сделать это и пошла дальше в Шарлоттенбург. Там я прошла мимо мостика, под которым мы еще так недавно проезжали. Я облокотилась на перила и глядела в воду. Быть может, вода, что плыла мимо меня и была той, в которой он утонул. Ведь от Грюнау было дней восемь пути. Я думала только о всякой ерунде, которая могла прийти в голову лишь такому убитому горем существу, как я. Но вот на поверхности воды показалась какая-то масса. Дети с берега все пытались ее зацепить, начали останавливаться прохожие, извозчики, появился и городовой. Он вместе с каким-то парнем отвязал спасательную лодку, и они вместе направились туда. Я смотрела им вслед без единой мысли в голове. Мне было совершенно безразлично, что они вытащат из воды. Но вдруг я увидела бамбуковый тростник! Это был аэростат Франца! Пенке для того, чтобы никому не показать его, бросил аэростат туда, где Франц нашел свою могилу. Люди вытащили его на берег и ломали себе голову, что бы это значило. Я печально и тихо пошла прочь. Зачем этим людям знать, что это такое? Ведь это ничему не поможет.
Вчера были похороны. Гробов из-за цветов совсем не было видно. Все три гроба были одинаковы. У каждого гроба был прикреплен кусок картона с именем умершего. Я, право, не знаю, вероятно, я бессердечна, потому что я на все внимательно смотрю и уже подбираю слова, какими опишу то, что вижу и переживаю. Одно во мне мертво, замолкло, слез нет; а в тоже время, что-то другое реагирует в моей душе на каждую мелочь. Союз художников прибыл со знаменем, был также союз Баварцев; после проповедника один господин сказал пару слов только о Франце. Говорил он о том, какую значительную величину он собой представлял и какие надежды погребены вместе с ним. Но о том, какой милый, славный человек он был, об этом знала лишь я одна, стоявшая в стороне, потому что многие художники знали меня. Для них я была лишь натурщицей. По дороге домой я вдруг вспомнила о ребенке Франца. Я сильно испугалась, что совсем не подумала о том, что дитя потеряло гораздо больше меня: оно лишилось своего кормильца. Все работы, обстановку и все вещи мастерской все это нужно сохранить для ребенка, или же продать. Да, кстати моя книжка из сберегательной кассы! То, что его любовь оставила для меня, то не должно попасть в чужие руки! Но как все это получить?
Я пошла в мастерскую. Пенке как раз тоже пришел с похорон. Я спросила его, что делать теперь со всеми вещами. Все было запечатано и так как до сих пор еще не объявились родственники, то назначен некий душеприказчик, который, приведет все дела в порядок. Имеются, ведь, заказы, которые не совсем еще готовы, и никто не знает сколько за них уже выплачено и сколько следует заплатить. «Аэростат» я кивнула и произнесла только: «знаю».
О счетах и т. п. я знала больше самого Франца. Я немного подумала и затем решила пойти к этому человеку и рассказать, как мы жили с Францем и что все что можно превратить в деньги, должны принадлежать ребенку Франца. Пусть он дурно подумает обо мне– это мне безразлично. Нужно что-нибудь сделать для ребенка. Я узнала его адрес и отправилась к нему. По пути меня стали одолевать сомнения: зачем людям знать о моих отношениях с Францем более того, что им известно? И не будут ли они потом надменны и пренебрежительны со мной?
К истории о книжке в сберегательной кассе не отнесутся ли они с недоверием? Тут я вспомнила о пожилом докторе. О том самом, которому я обещала регулярно приносить свои записи. Правда я сделала это только один раз, но он должен понять, что я не хотела рассказывать ему все сразу; сегодня, когда все закончилось, мне это уже безразлично. Итак, иду к нему. На всякий случай я взяла все мои тетрадки, чтобы он видел, что я выполнила его поручение и что история с Францем началась уже давно и что мы действительно любили друг друга.
В этом месте я должен дополнить записки Френцы собственными замечаниями: «21 сентября 1898 г. в моем журнале посещений появилась запись о визите моей маленькой подруги со станции скорой помощи, и этот визит я и хочу описать, насколько это позволит моя память. У меня на приеме было очень много людей. Когда я, как мне казалось, отпустил последнего пациента и лишь механически заглянул в приемную, то в темноте ко мне приблизилась молодая девушка. Я пригласил ее в кабинет, она вошла вслед за мной и когда я обернулся, меня поразил ее взгляд одновременно вопросительный и умоляющий. Передо мной стояла крепкая, рослая и хорошо сложенная молодая девушка с удивительно детским взглядом, будящим во мне какие-то воспоминания. Она сказала, твердо глядя на меня: «Простите, что я более двух лет не приходила к вам, здесь есть все, прочитайте и пожалуйста, помогите мне». Я развернул пакет, который она мне передала; и лежащая на верху книжка, так называемая пятидесяти пфеннинговая тетрадка и ее первая страница все мне объяснили. Я серьезно посмотрел на девушку и могу сказать, что я обрадовался. – «Читать мне сейчас некогда, но я это непременно сделаю», – сказал я ей; пусть она только мне расскажет-то, ради чего она сегодня пришла. Если я могу ей помочь, я постараюсь это сделать. Я думал при этом, конечно, об очень дурных вещах. Но вот, она рассказала мне тихим и прерывающимся голосом о ее друге и о его ребенке. При этом она все время прямо и открыто смотрела на меня; правдивая простота и мужество, с которыми она мне обо всем рассказывала, произвела на меня глубокое впечатление.