Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 88)

– Сейчас мы не можем допустить, чтобы с головы библиотекаря упал хоть один волос, – сказал адмирал. – Но клянусь, капитан, настанет день, когда я с превеликим наслаждением пришибу его вашей крикетной битой.

– Увы, она осталась на Малайском архипелаге – мне не удалось отмыть ее от крови. Так что позвольте подвести итог услышанному. У немцев в Кембриджской библиотеке есть парень, контролирующий доступ к известной книге, написанной в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году. Вероятно, они пошлют в Лондон агента, имеющего при себе шифровку, но незнакомого с ее содержанием – скорее всего, по соображениям секретности. Благополучно добравшись сюда, он придет к нашему предателю и вручит ему сообщение. Библиотекарь прочитает шифровку с помощью манускрипта и даст нацистскому шпиону ответ. Мне это кажется вполне логичным. Такая процедура позволяет обойтись без радиосвязи, и, как вы сказали, в нее нельзя вмешаться, не вызвав подозрений. Получив от библиотекаря инструкции, вновь прибывший сможет приступить к выполнению своей задачи. Я близок к истине?

– Довольно близки, – сказал сэр Колин. – Вы ошиблись насчет хозяев.

– У нас есть неизвестные мне противники? – спросил Бэзил.

– Вот именно. Советский Союз. Это русская игра, а не немецкая.

Если в сознании Бэзила и вспыхнула паника, он ей не поддался, разве что сердце заколотилось в груди, как будто в нее уперлась германская сталь. Он вспомнил о капсуле с ядом, но та лежала на самом дне внутреннего кармана пиджака. Подумал о пистолете: успеет ли уложить несколько врагов, прежде чем пустит себе пулю в висок? Успеет ли прикончить хотя бы этого ухмыляющегося немецкого идиота?

Но тотчас стало ясно, что Бэзил слишком лестно подумал о человеке, стоящем напротив него.

– Нет, вы точно шпион, – дружелюбно хохотнул полковник, усаживаясь рядом. – Иначе зачем сбривать усы? А ну-ка признавайтесь, какое у вас задание от подполья!

Бэзил рассмеялся – пожалуй, слишком громко, – а в висках бешено стучала кровь. Он скрыл страх за фальшивым весельем и откликнулся в такой же шутливой манере:

– А, вы про усы? У жены зимой сохнет кожа, и я всякий раз сбриваю их, чтобы не раздражать мою чувствительную красавицу.

– Без усов моложе выглядите.

– В самом деле? Спасибо.

– Как же я рад нашей встрече! Сначала решил, что обознался, а потом говорю себе: Гюнтер, опомнись! Ну кто мог похитить владельца единственной в городе гостиницы и заменить его двойником? Британцам уж точно не хватило бы на это ума.

– Британцы лишь в одном мастера, – сказал Бэзил, – в изготовлении твида. Английский твид – лучший в мире.

– Согласен, согласен, – улыбнулся полковник. – До того как все это началось, я часто там бывал. Бизнес.

Вскоре Бэзил узнал, что полковник был летчиком во время Великой мировой войны, а затем представлял берлинскую косметическую фирму, чьи владельцы, по крайней мере до 1933-го, пытались пробиться на британский рынок. Полковник посещал Лондон в надежде заинтересовать крупные универмаги линейкой лосьонов для волос, но, к своему превеликому огорчению, обнаружил, что на местном рынке господствует отечественная компания по производству бриолина и что она не преминет использовать свои внушительные ресурсы для недопущения немцев.

– Нет, вы можете себе представить, – говорил полковник, – что в двадцатых годах между Германией и Великобританией шла настоящая война за право умащивать волосы джентльменам? Клянусь, наша продукция была гораздо лучше, чем английская замазка, поскольку не содержала спирта, а спирт сушит корни волос и лишает шевелюру лоска. Но островитяне, надо отдать им должное, выигрывали в части упаковки. Мы так и не создали коробочку, способную понравиться покупателям, не говоря уже о рекламном лозунге. Немецкий язык не приспособлен для рекламы. Реклама у нас всегда получалась дурацкой. Мы – слишком серьезный народ, наш язык прост, как картошка с подливой. В нем нет легкости. «Германский тоник очень хорош» – вот лучшее, до чего мы додумались. Наш мир – это мир Ницше, а не Вудхауза. Но в конце концов к власти пришел Гитлер и воссоздал военную авиацию, что позволило мне расстаться с лосьонами и вернуться в кабину самолета.

Полковник оказался прирожденным болтуном. В Париже ему предстояло встретиться с женой и провести трехсуточный отпуск – «как по мне, так более чем заслуженный». Он заказал номер в «Ритце» и столики в нескольких четырехзвездочных ресторанах.

Бэзил быстро сложил два и два: человек, у которого он похитил документы, – коллаборационист не самого низкого пошиба, привыкший лизать задницу крупным немецким чинам. Небось убежден, что сотрудничество с оккупантами открывает перед ним небывалые финансовые перспективы. А этот берлинский тюфяк падок на лесть, подхалимаж он принял за искреннюю душевную симпатию и возомнил, что нашел себе настоящего друга среди французов. Случайность обрекла Бэзила на шестичасовое общение с идиотом, и детали своей наскоро придуманной биографии он выдавал крайне скупо: если настоящий Пьенс успел что-то рассказать о себе, полковник может заметить противоречия.

Впрочем, скрытничать было нетрудно, так как немец обладал невероятно раздутым самолюбием, что выразилось в мощном исповедальном позыве, и во время долгой поездки Бэзилу пришлось выслушать автобиографию попутчика – во всех подробностях, перемежаемых сплетнями о жадности Геринга, нежелании ночных истребителей сближаться с «ланкастерами» и невменяемости напавшего на Россию Гитлера. Бэзил узнал, что полковник ужасно соскучился по жене, что он боится за сына, пилота «штуки», что его сильно огорчает неблагоразумие цивилизованных европейцев, снова вцепившихся друг другу в глотки, и так далее и тому подобное. Но по крайней мере еврейский вопрос будет решен раз и навсегда, вне зависимости от того, кто выиграет войну.

Полковник пощекотал любопытство Бэзила конфиденциальной информацией о своей базе в целом и о подчиненной ему эскадрилье «Нахтъягдгешвадер-девять» в частности и пожаловался на Россию, на эту ненасытную утробу, поглотившую автотранспорт, средства связи и охрану: остался лишь костяк из экипажей и механиков, а командование люфтваффе требует сбивать все больше томми[61], чтобы снизить интенсивность ночных бомбардировок Берлина. Да будут прокляты англичане с их варварскими методами ведения войны!

Полковник был само обаяние – по крайней мере, в собственных глазах. Как бы то ни было, его общество делало Бэзила незаметным для других попутчиков, немецких офицеров, ехавших в великий город.

А жизнь в Париже текла своим чередом, такая благополучная, такая беспечная, – с трудом верилось, что где-то бушует война. Волей случая в числе немногих зданий, на чьих фасадах алели нацистские флаги, оказалось и то, которое ранее принадлежало страховой компании, на улице Ги де Мопассана, 14. Здешний флаг был не бог весть что: длинный кусок полотна, понуро свисавший с шеста, закрепленного на пятом этаже. Он не будил возвышенных чувств в новых хозяевах дома.

Здесь помещался штаб Парижского отделения абвера, немецкой военной разведки. Им умело руководил из Берлина адмирал Канарис, успевший приобрести репутацию человека, не сходящего с ума по герру Гитлеру.

Большинство тех, кто служил в этом отделе, раньше были обыкновенными полицейскими. И перебрались они сюда с полным набором атрибутов полицейской службы: расстройством желудка, чрезмерным курением, дешевыми костюмами, плоскостопием и крайне циничным отношением ко всему на свете и особенно к человеческой натуре, но в первую очередь – к вопросам чести, справедливости и долга. Лишь в одно они верили свято: Восточный фронт – не для них.

– Давайте посмотрим, что у нас есть, – произнес гауптман Дитер Махт, начальник секции III-B (контрразведка) Парижского отделения абвера на служебном совещании, в три часа дня.

И аккуратно намазал маслом круассан.

Он обожал круассаны. Какое восхитительное композиционное равновесие! Хрупкая корочка, а под ней – слой пожестче, а еще глубже – слоистая сладкая мякоть, а в совокупности – истинное произведение искусства, которому помешавшиеся на глазировке, с пальцами как сосиски, немецкие пекари могут только завидовать.

– Гм… – протянул он, роясь в поступивших со всех уголков страны донесениях.

Полтора десятка сотрудников – все, как и он, бывшие сыскари, все, как и он, в дешевом поношенном костюме и с нечищеным вальтером в болтающейся на боку обшарпанной кобуре – ждали, что скажет шеф. Махт был летчиком Великой мировой, без преувеличения асом, а перед новой мировой войной – звездой гамбургского убойного отдела. Он прославился чудесным умением находить систему в ворохе событий, внешне никак между собой не связанных. Большинством своих успешных арестов секция III-B была обязана мудрой дедукции гауптмана Махта.

– А вот это уже интересно. Ну-ка, ребята, что скажете? В Сюр-ла-Гане, это километрах в сорока к востоку отсюда, некий месье, известный своей связью с руководством маки, рано утром был замечен возвращающимся из леса домой. Но с тех пор как арестован Пьер Домен – помните, осенью мы его переселили в Дахау? – никакой деятельности подполья в этом районе не наблюдалось.

– Возможно, – подал голос лейтенант Абель, заместитель Махта, – он побывал на собрании верхушки и теперь деятельность возобновлена. Когда мы вылавливаем крупную рыбу, остальные зарываются в ил, но это всегда ненадолго.