Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 110)
Их голоса перемещаются из прихожей в никуда и вдруг появляются из первой двери направо. Они на кухне. Они вошли на кухню через другую дверь, а я уже должна быть там, с ножом из блока для ножей.
Впервые в жизни я пропустила сигнал для выхода на сцену.
Я бросаюсь на дверь и падаю в комнату. Смотрю вверх. Вот Тэм, стоит за Карен, держит ее за локоть и вроде как толкает ее вперед, ко мне. Вот, прямо передо мной, рабочая поверхность с большим набором ножей в блоке. Там много ножей, может быть пятнадцать, всех размеров, и деревянные рукоятки указывают прямо на мою руку. Я могу за секунду дотянуться и схватить один из них.
Рот Карен широко открыт. Лицо Тэма за ее плечом похоже на мрачную грозовую тучу.
Я говорю: привет, Карен.
Никто не понимает, что же делать. Мы все стоим как вкопанные.
Привет, Эльза, говорит Карен.
Если бы я была дома, в Лондоне, и человек, с которым я ходила в школу семь лет назад, ввалился бы ко мне через кухонную дверь, у меня, наверное, возникло бы много вопросов. Но Карен просто смотрит на пол перед собой и говорит: чаю?
Чашечку чая? Хочешь горячего чая?
Вообще-то, говорю я, глядя на Тэма, лицо которого все сильнее наливается кровью, было бы здорово, Карен.
Карен ловко, словно привыкла к этому, выворачивает локоть, вырываясь из рук Тэма, и делает шаг в сторону. Берет чайник с плиты. Поворачивается и смотрит на нас обоих, о чем-то думая, а потом говорит: тогда поставлю, пожалуй, целый чайник.
Никто не отвечает. Движение локтя говорит о том, что чутье меня не обмануло. Тэм уже держал ее за локоть. И Карен уже много раз вырывалась. Он знал, что сегодня она не в школе. Я помню, как он смотрел на меня накануне вечером, как оценивал меня смеющимся взглядом, сидя за столом.
Карен поворачивается к нам спиной, наполняя чайник из крана. Тэм кивком показывает на блок с ножами. Вот он, написано у него на лице, вон там. А у меня на лице написано: что? Что ты говоришь? О! Тэм? Ножи? О да! Я забыла о ноже! Хорошо! Но про себя я говорю совсем другие вещи. Он не виноват, что не понимает этого. Ведь я постоянно снимаюсь в дерьмовых телесериалах. Тэм не знает, что я хорошая актриса.
Карен ставит на стол кружки и пакет с печеньем. И начинает беседу. Со мной.
Эльза, говорит она, я слышала, твоя мама умерла. И я знаю, что она умерла перед тем, как ты вчера пришла в школу.
Мы смотрим друг на друга, и я вижу, что она сейчас заплачет. Мне очень жаль, говорит она, и я думаю, не книгу ли она имеет в виду. Но нет. Я о выступлении, говорит она. Должно быть, ты решила, что не можешь отменить его. Или была в шоке, я не знаю, но мне очень жаль.
А потом она кладет мне руку на предплечье. Я вижу по глазам, что она и вправду сожалеет, соболезнует моей утрате и всем горестям всех дочерей и матерей, и я начинаю плакать.
Карен обнимает меня, мне тепло и уютно. Я слышу, как она тихо утешает меня: о нет, о нет, о милая. Она шепчет: надеюсь, тебе нравится книга. Я слишком сильно рыдаю, чтобы оторваться от Карен, и она добавляет: Тэм вспомнил, что раньше она тебе нравилась.
Думаю, Тэм ее не слышит. Он думает, мы шепчемся о чем-то женском. Мы стоим, горестно прижавшись друг к другу, довольно долго, пока свисток чайника не прерывает этот раунд.
Она усаживает меня за стол, я беру себя в руки, вытираю лицо и смотрю на Тэма. Тэм пристально смотрит на стол, ожесточенно хмурясь. Он перестал искать меня взглядом и кивать на ножи и так далее. Он ничего не слышал, но понял, что я не буду пырять ее ножом и никогда не собиралась. Он не знает, что теперь делать. Карен ставит передо мной тарелку с сахарным печеньем и дает мне чашку чая.
Я положила тебе сахар. Ты, наверное, не пьешь чай с сахаром, но я положила, потому что ты, наверное, пережила сильное потрясение.
Карен садится коленями ко мне. Берет кружку и, не глядя на Тэма, направляет на него палец.
Он тебе сказал? Я шмыгаю носом. О чем?
Она улыбается: о нас – и уголок ее рта лукаво изгибается.
Я непонимающе мотаю головой.
Она бросает на него взгляд. Он напряженно смотрит на нее, но она все равно говорит:
От потрясения я поднимаю чашку со сладким чаем и пью, хотя он слишком горячий. Когда я ставлю чашку назад, уже пустую, то говорю ей, что мама ничего не говорила об этом.
Она хмыкает. Это был секрет. Они поженились на материке, правда, Тэм. Тэм? Правда? Тайно. Тэм никак не поддерживает этот разговор, и она вроде как усмехается. Из-за наших семей, понимаешь. Она была богата и должна была унаследовать дома, а у него не было ничего. Ее семья ему не доверяла. Но видишь, не сложилось, и детей нет, поэтому никакого вреда. Теперь они разводятся. Правда, Тэм? Тэм? Тэм, ты так и будешь молчать?
Тэму настолько не по себе, что он не способен говорить. Он ест одно печенье за другим, чтобы занять рот. Он делает странные движения головой – не кивает и не качает, а как-то дергает вбок в неопределенном жесте.
Карен хмурится, глядя на него. Она не понимает. Она оставляет попытки и переключается на меня. Так что будет с похоронами твоей мамы?
Я говорю ей: заберу ее отсюда на самолете. Отвезу в Лондон и там кремирую. Карен спрашивает: разве не легче кремировать ее поблизости, а потом увезти в Лондон?
Тэм пришел тебя убить, говорю я. Карен спрашивает, не хочу ли я еще печенья.
Мне интересно, сказала ли я это вслух, потому что она вообще не отреагировала. Но потом я смотрю на лицо Тэма и понимаю, что сказала. Карен поднимает тарелку и предлагает мне еще печенья, все ее лицо выражает вопрос: печенье? Так принято на острове.
Тогда Тэм встает, и стул падает за его спиной. Грохот удара о каменный пол отдается от стен кухни. Он поворачивается к двери, идет через коридор и входную дверь, захлопывает ее за собой. Порыв ветра обдувает наши щиколотки.
Без всякого повода Карен говорит мне: это был дом Паки Харриса.
Я жую печенье и, прожевав, говорю: я в курсе.
Карен кивает. Не знаю, говорила ли ты о нем со своей мамой?
Нет.
Она кладет свою руку на мою, и ее лицо снова морщится, на глазах выступают слезы. Ты знаешь, кто твой отец, Эльза?
Мы никогда не говорили об отце.
Хм. Карен не знает, о чем она может и о чем не может говорить.
Из моего лондонского рта вырывается: думаешь, Паки изнасиловал маму и поэтому она его переехала?
Карен вздыхает. Я не знаю, говорит она, я не знаю, что случилось. Не мое это дело. Но, Эльза, я думаю, возможно, этот дом твой.
Мне он не нужен.
Он стоит немало – мне он не нужен.
Карен смотрит на меня, и я вижу, что она рада. Ей нравится дом. Это ее место. Это не временное пристанище.
Я так дурно обращалась с тобой, когда мы были маленькие. Мне жаль.
И я говорю: о! Забудь об этом! Потому что у меня горят щеки.
Но она не может. Она думала об этом, много думала. Но ей и вправду очень жаль. Она завидовала, потому что я была приезжей. Мне тогда казалось, говорит она, что вот она, свобода, – не принадлежать ко всему этому…
Тебя это не волнует, Карен? – вырывается у меня. Тэм позвал меня сюда, чтобы пырнуть тебя ножом в шею! Это тебя не заботит? Ты дала ему уйти. Куда он направился?
Она тепло смотрит на входную дверь. Пошел напиться, думаю. Неделя тяжелая. Завтра закончится возня с нашим разводом.
И я наконец понимаю. Он хотел убить ее сегодня, чтобы унаследовать дом. А если бы убийство совершила я, то не стала бы наследницей женщины, которую убила. Дом сразу отошел бы к нему.
Я думаю, он до сих пор к тебе неравнодушен.
Правда?
Ага.
Я так не думаю.
Ну, ты не права.
Я смотрю на нее и понимаю, что она милая, эта Карен. Она не озлоблена. Она привязана к этому месту и всегда будет привязана. Она принимает все, что должно войти сюда и выйти отсюда. Карен не может сбежать ни из дома моего отца-насильника, ни от Тэма, который хотел ее убить. Она принимает место, где находится, и то, кто она такая, и то, что случилось. Она похожа на мою маму. Карен лидирует в гонке. Разреши подвезти тебя в город, Эльза, в качестве извинения. И в благодарность за твою стойкость вчера. Она похлопывает меня по руке.
Стойкость – это важно.
Она выходит в коридор, натягивает пальто, и я вижу за ней яростное море. Волны заливают утесы. На высоком мысу – прижатая к земле соленая трава; Карен оглядывается на меня. Она улыбается нежной островной улыбкой, которая может означать все, что угодно.
Я уезжаю отсюда. Уезжаю и на этот раз беру маму с собой.
Джеймс Грейди
КОНДОР СРЕДИ СТЕЛЛАЖЕЙ
Джеймс Грейди окончил Школу журналистики Университета Монтаны. Работал на американского сенатора Ли Меткалфа, потом сотрудничал с пионером расследовательской журналистики Джеком Андерсоном. Публиковался в различных изданиях: PoliticsDaily.com, Slate, The Washington Post, American Film, The New Republic, Sport, Parade, The Journal of Asian Martial Arts («Слейт», «Вашингтон пост», «Америкен филм», «Нью рипаблик», «Спорт», «Перейд», «Джорнэл оф эжн маршал артс»).
Его шпионский триллер «Шесть дней Кондора» послужил основой для сценария знаменитого фильма Сидни Поллака «Три дня Кондора» с Робертом Рэдфордом в главной роли. Грейди состоит в Восточной гильдии писателей Америки, является номинантом премии «Эдгар» и обладателем литературных наград Франции, Италии и Японии. Автор более чем десятка романов и множества рассказов, а также сценариев для кино и телевидения, Грейди работает в жанре нуар, публикует произведения, посвященные шпионажу и полицейским расследованиям, и выступает под псевдонимами Джеймс Далтон и Брит Шелби. Страстный библиофил, он, кроме того, увлеченно изучает тай-чи, занимается плаванием, любит прогрессивный рок.