Фрэнсис Вилсон – Повести и рассказы (страница 62)

— Не понимаю почему. Они не могут знать, что я член трибунала.

— Они и не знают. Они видят черные сутаны и понимают, что мы доминиканцы, члены ордена, который заведует инквизицией, и этого достаточно. Печально.

— Почему?

— Вы инквизитор, а я простой нищенствующий монах. Вам не понять.

— Я не всегда был инквизитором, Рамиро.

— Но вы не знали Авилу до прихода инквизиции. Нас приветствовали улыбками и с радостью принимали везде. Теперь никто не смотрит мне в глаза. Как вы думаете, почему они отводят взгляды? Скрывают какие-то ереси?

— Возможно.

— Тогда вы не правы. Это значит, что одеяния монахов нашего ордена теперь связаны для них с публичным сожжением еретиков, и ни с чем другим.

Аделяр никогда не слышал, чтобы его товарищ говорил такие вещи:

— О чем вы, Рамиро?

— Я говорю, что мы не тот орден, который замыкается внутри стен. Мы всегда шли к людям, помогали больным, кормили бедных, облегчали боль и горе. Но участие ордена в защите веры, кажется, стерло всю память о столетиях добрых дел.

— Следите за своими словами, Рамиро. Вы играете с ересью.

— Вы хотите меня обвинить?

— Нет. Вы — мой друг. Я знаю, что вы говорите от чистого сердца и полны веры, но другие могут этого не понять. Так что, пожалуйста, следите за своим языком.

Аделяра удивило, что Рамиро хорошо знаком с жителями Авилы. Он думал, что тот проводит все время, работая в библиотеке или возделывая монастырские поля. Он сменил тему:

— Я знаю вас уже много лет, Рамиро, но не знаю, откуда вы.

— Из Торо. Это провинция к северу отсюда.

— У вас остались там родственники?

— Нет. Мою семью истребили в битве при Торо. Я был тогда мальчиком и едва выжил.

Аделяр слышал об этом — одно из сражений за корону Кастилии.

— Как вы вступили в орден?

— После всех ужасов, которые я видел, мне захотелось жить мирно, посвящать время размышлениям и добрым делам. Так оно и было, пока инквизиция все не изменила.

Аделяр пришел к доминиканцам совершенно по другим причинам. Орден дал ему возможность заниматься натурфилософией и создавать труды, объясняющие, что такое Божье творение и как его, Аделяра, находки подкрепляют учение Церкви. Порой приходилось вольно обращаться с правдой, чтобы избежать цензуры, но в целом его работы встречали хороший прием и воспринимались как убедительный довод в поддержку учения. В итоге, когда папа решил, что испанской инквизиции необходим свежий взгляд со стороны, он назначил Аделяра одним из новых инквизиторов.

Но заботы об учении отошли на второй план: на ум снова пришел «Компендиум», который заполнял его мысли с того момента, как он открыл книгу и начал чтение. Способность текста казаться написанным на родном языке автора явно была колдовской, и все же… и все же она, похоже, весьма подходила цивилизации, описанной в книге.

С молодых лет Аделяр был очарован натурфилософией. Когда отец приносил с охоты мелкую дичь, он настойчиво предлагал выпотрошить ее, но делал это на свой манер — методически, систематически, так чтобы понять внутреннее устройство живых существ. Да и сейчас он выделил себе в монастыре комнату, чтобы смешивать различные вещества и записывать результаты их взаимодействия.

Он задавался вопросом, можно ли найти естественные объяснения для чудес, описанных в «Компендиуме», и для чуда, явленного самим существованием этого тома, — такие, которые не противоречат церковным догматам.

Оставалось лишь размышлять об этом в одиночестве. Он не мог обсуждать книгу с Рамиро, который ее не читал, и подверг бы риску свое положение, а возможно, и жизнь, если бы поднял этот вопрос в разговоре с Великим инквизитором.

Они дошли до большого участка земли на краю города, где жил Ашер бен Самуэль, и посмотрели на длинную дорогу, ведущую к дому.

— Справедливо ли, что еврей может быть так богат? — сказал Аделяр, когда они шли по оливковой роще.

— Он конверсо — больше не еврей.

Хотя конверсо признавали себя христианами, они не пользовались доверием и даже навлекали на себя презрение. Особенно такие денежные воротилы, как Самуэль. Было ли его «обращение» продиктовано практическими соображениями, или он действительно отрекся от прежней религии? Аделяр подозревал — нет, был убежден, — что верно второе. Проблема была в невозможности это доказать.

— Вы так наивны, Рамиро. Тот, кто был иудеем, навсегда им останется.

— Во мне есть еврейская кровь. И в вас, без сомнения, тоже.

— Вы лжете!

— Вряд ли в Кастилии найдется образованный человек, в котором нет еврейской крови.

— Я вырос во Франции.

— Возможно, там то же самое. Даже наш приор — вы знали, что его дед по линии Торквемада был евреем?

Томас де Торквемада, молот еретиков, духовник королевы… с еврейской кровью?

— Это не может быть правдой!

— Но это правда. Он и не скрывает. Он сказал, что цель святой инквизиции — истребить не еврейскую кровь, а иудейские обычаи.

— Хорошо. Если приор говорит, что это правда, я тоже сочту это правдой. Но даже если так, его еврейская кровь, как и ваша, отличаются от крови Ашера бен Самуэля.

— Чем?

— Приора и вас воспитали в вере. Конверсо вроде него — нет.

В конце пути они увидели дом Ашера бен Самуэля, окруженный высокими стенами.

— Напоминает крепость, — сказал Рамиро.

Они остановились у кованых ворот и потянули за веревку звонка.

Из дома вышел старый слуга и, хромая, приблизился к ним.

— Слушаю вас? — сказал он, глядя на них со страхом.

— Мы пришли поговорить с твоим хозяином, — объявил Рамиро.

— О вопросах веры, — добавил Аделяр.

Старик отвернулся:

— Я должен пойти и спросить…

— Открывай немедленно! — сказал Рамиро. — Члены трибунала святой инквизиции не ждут снаружи, словно нищие!

Старик дрожащими руками отпер ворота и распахнул их. Затем провел посетителей через тяжелую дубовую дверь в просторную, мощенную плиткой галерею, которая выходила во двор. Там, под большим светильником, сидел и что-то читал Ашер бен Самуэль, коренастый мужчина лет пятидесяти. Увидев посетителей, он поднялся и направился к ним:

— Братья! Чем обязан такой честью?

Аделяру стало интересно, почему он не выглядит удивленным или расстроенным. Неужели видел, как они подходят к дому?

— Мы поговорим с вами наедине, — сказал он.

— Конечно. Диего, иди к себе. Но прежде… я прикажу ему принести вам вина?

Аделяр с удовольствием выпил бы хорошего вина, однако не собирался принимать гостеприимство этого еврея.

— Это не светский визит, — сказал он.

Самуэль, все так же невозмутимо, отпустил слугу мановением руки и повернулся к ним:

— Чем могу служить?

Рамиро указал на большую иллюстрированную книгу, которая лежала на столе позади Самуэля:

— Сначала скажите нам, что вы читаете.

Самуэль улыбнулся: