Френсис Кроуфорд – Пенумбра. Шесть готических рассказов. (страница 22)

Его дочери, Эльзе, было всего двенадцать лет, но она уже была опытной и способной мастерицей по части кукольного ремесла и уже умела делать им причёски, что было гораздо сложнее, чем казалось обывателю на первый взгляд, хоть куклы и не двигались, когда она укладывала их искусственные волосы.

По происхождению мистер Паклер был немцем, но как и многие иностранцы, все его национальные черты канули в омутах Лондона, не оставив и следа. Но это никак не помешало ему завести пару приятелей-немцев. Они часто приходили к нему субботними вечерами: они курили, играли в «пикет» или «скат», пока кто-нибудь не набирал положенное ему количество очков. Они звали его просто - «герр Доктор» и это, похоже, очень ему льстило.

Он выглядел старше своего возраста. У него была очень длинная и косматая брода и редкие волосы, в которые уже влилась седина. А ещё он носил очки в роговой оправе.

Что же касается его дочери, она была очень худенькой, кожа её имела неестественно бледный цвет, но, тем не менее, она была прекрасна - у неё были тёмные глаза и длинные, каштановые волосы, заплетённые в хвост за её спиной, и перевязанные чёрной ленточкой. Она чинила одежду кукол и относила их заказчикам, когда они были уже готовы.

Их дом был хоть и не большой, но и не настолько маленький, чтобы жить в нём только вдвоём. В доме находилась уютная гостиная, окна которой выходили во двор, три комнаты на этаже и мастерская в задней части дома. Мастер и его дочь почти всё своё время проводили в ней, поскольку много времени посвящали работе, с раннего утра до самого вечера.

Мистер Паклер положил Нину на стол и долго разглядывал её. Он смотрел на неё до тех пор, пока горькие слёзы не начали наполнять его глаза за роговой оправой очков. Он был очень эмоциональным человеком, и часто влюблялся в своих же «клиенток», которые ему приходилось чинить. Ему обычно очень трудно было вновь расставаться с ними, когда они вот так, молчаливо улыбались ему в течение нескольких дней. В его глазах, это были настоящие маленькие леди, с собственным характером, мыслями и чувствами. Он трепетно, нежно и с любовью относился к каждой их них. Но некоторые западали ему в душу с первого раза, когда к нему приносили изувеченных и сильно поломанных кукол. Тогда, их состояние казалось ему настолько беспомощным, что слёзы наворачивались на его глаза сами собой. Вы должны понимать, что он жил среди кукол большую часть своей жизни, и потому отлично понимал их.

- Почему ты так уверена, что они ничего не чувствуют? - то и дело спрашивал он Эльзу. - Тебе нужно бережно и уважительно относится к ним. Тебе ничего не стоит быть милой с этими маленькими созданиями, и быть может, это имеет для них очень большое значение.

Эльза понимала его, и хоть была ещё ребёнком, она точно знала, что значит для отца гораздо больше, чем все эти куклы вместе взятые.

Он влюбился в Нину с первого взгляда. Может быть, это случилось потому, что у неё были красивые, карие, стеклянные глаза, так похожие на глаза его Эльзы, которая всегда была у него на первом месте, поскольку, он любил её всем сердцем и душой. Помимо этого, случай был более чем необычен.

Дело было в том, что Нина была ещё совсем новенькой. Цвет её лица был идеален, волосы были шелковистыми, там, где они и должны были быть шелковистыми и вились там, где и должны были быть кудряшки. Её шелковое платьице тоже было совершенно новым. Но её прекрасное лицо обезображивала жуткая рана, словно удар острого клинка, глубокая и тёмная внутри, но частая, с острыми гранями по краям. Когда он аккуратно соединил все кусочки её лица, что бы закрыть рану, тогда осколки издали чудесный скрежет, который было больно слышать. Тёмные зрачки её глаз подёргивались и чуть смыкались, и создавалось впечатление, будто Нина испытывала сильную боль.

- Бедная Нина! - печально воскликнул Мастер. - Я не причиню тебе вреда, но тебе понадобиться много времени, чтобы силы снова возвратились к тебе.

Он всегда спрашивал имена сломанных кукол, которых ему приносили. Иногда клиенты знали, какие имена их дети давали своим куклам, и тогда рассказывали об этом Мастеру. Ему нравилось имя «Нина». За эти годы через его руки прошло множество кукол, но не одна из них не нравилась ему также сильно, как Нина. Он испытывал к ней некого рода привязанность, и потому он дал себе слово, что обязательно починит и полностью вылечит её в не зависимости от того, сколько у него уйдёт на это времени.

Мистер Паклер работал спокойно, и некоторое время Эльза наблюдала за ним со стороны. Она ничего не могла сделать для несчастной Нины, чью одежду не было необходимости чинить. Чем больше времени старый Мастер уделял ей, тем больше влюблялся в её золотистые волосы и прекрасные, карие, стеклянные глаза. Он работал так увлечённо, что порой забывал про иных кукол, которые безвольно ждали своей очереди на починку. Они лежали бок обок на полке, и наблюдали оттуда часами, глядя на лицо Нины, в то время как Мастер ломал голову над тем, как преобразить ей облик так, что бы скрыть малейшие следы приключившегося с ней несчастья.

В конце концов, она была прекрасно отреставрирована. Мастер был вынужден признать это. Были соблюдены все, даже мельчайшие условия для успешной реставрации. Раствор клея был достаточно густой, и склеить удалось всё с первой попытки. Погода, в свою очередь, была тёплой и сухой, что имело очень большее значение в деле починки кукол в мастерской. Но шрам, едва ли заметная тонкая линия, протянувшаяся через всё лицо вниз, справа налево, - всё ещё была видна его опытному глазу.

Наконец, ему пришлось признать, что он больше ничего не может сделать, кроме того, служанка уже дважды приходила узнать, готова ли кукла, напрямую намекая на то, что работа над ней несколько затянулась.

- Нина ещё не до конца окрепла,- отвечал каждый раз мистер Паклер, потому что не мог решиться на прощание с ней. И, сейчас, сидя за своим рабочим, прямоугольным столом, Нина лежала перед ним в последний раз, а рядом стояла большая коричневая бумажная коробка для неё. При мысли о том, что ему придётся положить её туда, накрыв салфеткой её милое личико, закрыть крышкой и перевязать верёвочкой, его взор мутнел, а на глаза наворачивались слёзы. Он никогда не сможет больше заглянуть в её бездонные, прекрасные, стеклянные глаза и услышать как её нежный, пусть и ненастоящий голосок говорит ему «Па-па» или «Ма-ма». Ему было очень тяжело смириться с этим.

В тщетной надежде отсрочить время неизбежного расставания, он переставлял туда-сюда маленькие бутылочки с липким цементом, клеем, камедью и краской, тщательно рассматривая каждую, а затем возвращаясь взглядом к лицу Нины. Все его рабочие инструменты лежали перед ним, кропотливо уложенные в один ряд, и он понимал, что больше никогда с их помощью он не сможет помочь Нине. Она должна быть достаточно сильной, в стране, где ему бы хотелось, чтобы не было жестоких детей, которые могли бы обидеть её. Ему хотелось, чтобы она просуществовала ещё как минимум сто лет с этой едва заметной линией скола на своём лице, что была свидетельством печальной истории, которая приключилась с ней на мраморных ступенях Карстон-Хауса.

Внезапно сердце Мастера переполнилось чувствами. Он резко встал с кресла и отвернулся.

- Эльза, - позвал он дрожащим голосом. - Ты должна будешь сделать это за меня. Я не могу спокойно смотреть на то, как она снова возвращается в коробку.

Итак, он отошел к окну, повернувшись спиной к столу, в то время как Эльза сделала то, что не позволяло сделать ему его сердце.

- Ты сделала это? - спросил он, не оборачиваясь. - Тогда забери её, моя милая. Надень свою шляпку и поскорее верни её в Карстон-Хаус. Когда ты уйдёшь, я снова примусь за работу.

Эльза давно привыкла к такому весьма не обычному отношению своего отца к обычным куклам, и хотя она никогда не видела его настолько тронутым расставанием, она не была сильно удивлена этому.

- Возвращайся поскорее, - сказал он, когда услышал, как её рука отодвигает задвижку. - Сейчас уже так поздно. Я понимаю, что не должен посылать тебя в такое время, но я не могу больше терпеть это мучительно ожидание разлуки.

Когда Эльза исчезла в проёме двери, он отошел от окна и сел на своё рабочее место за столом, ожидая, когда девочка вернётся домой. Он прикоснулся к месту, где буквально только что лежала Нина, нежно проводя рукой по столу, и тут же вспомнил мягкое, матовое, розовое личико, стеклянные глаза и золотые локоны волос, пока почти по-настоящему не увидел их.

Время тянулось медленно, и вечер обещал быть долгим, поскольку на дворе стояла поздняя весна. Очень скоро совсем стемнело, а Эльза всё ещё так и не вернулась домой. Её не было уже полтора часа, что было уже на много дольше, чем он мог ожидать, поскольку от Белгрейв-стрит до Карлстон-Хаус было всего-то около полумили. Он, было, подумал, что малышку, должно быть, заставили подождать, но когда сумрак усилился, он не на шутку забеспокоился, и чтобы снять напряжение начал расхаживать туда-сюда в полумраке мастерской. Он больше не думал о Нине. Всего его мысли находились где-то там, с его, такой милой, такой живой девочкой, которую он так сильно любил. Неопределённое, тревожное чувство медленно нарастало в его сознании. Липкий холодок прошелся по спине, взъерошив волосы на затылке. Он был бы рад сейчас любой компании, лишь бы только не оставаться наедине со своими мыслями ещё дольше. Тревога медленно, но верно превращалась в страх. Он что-то бубнил себе под нос с сильным немецкий акцентом. Он говорил себе, что он старый глупец, который даже не может найти спички в своём собственном доме и тоже начал переживать по этому поводу. Он точно знал, где они должны были бы быть. Он никогда не перекладывал их, держа всегда в одном месте - рядом с небольшой жестяной коробочкой, в которой он держал куски цветного воска для опломбирования и пару рабочих инструментов. Но он всё равно не как не мог найти их.