Фрэнсис Гис – Жизнь в средневековом замке (страница 33)

Мрачный двухнедельный период от сочельника до Богоявления, или Двенадцатого дня (6 января), когда поля были залиты дождем или скованы морозом, сделался самой длинной в году чередой праздников – четырнадцать или пятнадцать дней. Вилланы временно освобождались от повинностей, а работники поместья – сторож изгородей, пахарь, трудившийся для сеньора, пастухи, занимавшиеся выпасом овец, свиней и коров, – получали «вознаграждение», то есть еду, одежду, напитки и дрова, традиционные рождественские подарки.

Рождественские праздники несли с собой не только веселье, колядование и всяческие развлечения, но и освобождение от повседневных норм, связанных с поведением и статусом человека. Накануне Дня святого Николая (6 декабря) духовенство соборов выбирало «мальчиков-епископов», которые руководили службами в День невинных младенцев (28 декабря); им помогали школьники и мальчики-певчие. Первого января, в День дураков, священники и причетники надевали маски на мессу, пели «непристойные песни», превращали старые ботинки в кадила и ели сосиски у алтаря. Перед шумными рождественскими торжествами сеньор часто создавал особый отряд стражников в ожидании беспорядков. Арендаторы поместья, принадлежавшего лондонскому собору Святого Павла, были обязаны дежурить в поместье от Рождества до Двенадцатого дня за следующее жалованье: «Хороший огонь в большом зале, один белый каравай, одно приготовленное блюдо и один галлон эля [в день]».

В рождественские дни «дом каждого, как и приходская церковь, украшался падубом, плющом, лавром и всем, что было зеленого в это время года», сообщает Уильям Фицстивен, описывая Лондон XII века. В сочельник приносили рождественское полено, гигантский кусок древесного ствола, заполнявший очаг целиком и горевший все двенадцать ночей, пока продолжались празднества.

Рождество отмечали все обитатели замка, и самые могущественные, и самые незаметные. Держатели обязаны были делать особые подношения, но одновременно пользовались особыми привилегиями. Обычно они приносили сеньору хлеб, кур и собственноручно сваренный эль, а тот давал рождественский обед – в основном из доставленных ими же продуктов. Таким образом, сеньор устраивал праздничное пиршество без больших затрат для себя, держатели же часто предоставляли для него дрова, посуду, скатерти и полотенца. В начале XIV века три состоятельных виллана из поместья, принадлежавшего Уэльскому собору, получили «два белых каравая, столько пива, сколько они выпьют за день, по куску говядины и бекона с горчицей, одну тушеную курицу и сыр, дрова, чтобы готовить пищу… и чтобы жечь с обеда до заката и после этого, и две свечи». Другой виллан, арендовавший меньше земли, имел право присутствовать на рождественском ужине, но «должен был принести с собой… свою скатерть, свою чашку и свой траншуар и унести все, что осталось на его скатерти, и обязан был иметь для себя и своих соседей каравай, разрезанный на три части, чтобы играть со сказанным караваем в старинную рождественскую игру». «Старинная рождественская игра», возможно, была вариантом игры в «бобового короля»: в пироге или буханке хлеба запекали боб, и тот, кто его находил, становился королем празднества. Во многих поместьях, относившихся к аббатству Гластонбери, рождественский пир устраивался в главном зале, причем держатель приносил с собой дрова, тарелку, кружку и скатерть, «если он хотел есть на скатерти». Подавались хлеб, бульон, пиво, два вида мяса, и вилланы имели право остаться в зале и выпивать после обеда.

На другом конце социальной лестницы бароны и короли развлекали своих рыцарей и придворных, одаривая их «платьем» (рубаха, сюрко и плащ) и драгоценностями. В 1251 году Матвей Парижский жаловался, что Генрих III был скуп на рождественские дары и, более того, требовал приношений от подданных:

На этом празднике король (возможно, сберегая деньги из-за опасений относительно своего паломничества) не раздал праздничных одеяний своим рыцарям и домашним, хотя все его предки издавна имели обыкновение дарить королевские одежды и дорогие украшения. Королевский стол также был не столь богатым и гостеприимным, как обычно; и отныне он бесстыдно делил кров и стол с аббатами, священниками, клириками и людьми низкого состояния, пребывая с ними и выпрашивая подарки. Считались неучтивыми те люди, которые, помимо того что принимали его и домочадцев и устраивали великолепные развлечения, не удостаивали его, королеву, принца Эдуарда и придворных, всех по отдельности, великими и достойными подарками. Он даже не краснел, выпрашивая их, не так, как молят об одолжении, а так, как требуют причитающееся… А придворные и особы королевской крови не обращали внимания на подарки, если те не были роскошными и дорогими: прекрасные дворцы, золотые и серебряные кубки, ожерелья из драгоценных камней, великолепные пояса и тому подобное.

В эти двенадцать рождественских дней по улицам всех городов Европы разгуливали ряженые, которые стучались в двери домов и заходили, чтобы поплясать и поиграть в кости. Одна такая пантомима XIV века, данная в Лондоне для принца Ричарда (впоследствии Ричарда II), сына Эдуарда, Черного принца, описана Джоном Стоу:

Ночью сто тридцать горожан, нарядно одетых и обутых, в причудливых костюмах, под звуки труб, сакбутов, корнетов, свирелей и других инструментов, что были у менестрелей, а также при свете бесчисленных восковых факелов, отправились в Кеннингтон, близ Ламбета, где юный принц гостил у своей матери. В переднем ряду ехали сорок восемь человек, по виду и одежде – оруженосцы, по двое, в красных плащах и шелковых одеяниях, с красивыми забралами [масками] на лицах. За ними шли сорок восемь рыцарей, одетых так же. Затем следовал некто, богато разукрашенный, похожий на императора; за ним, на некотором расстоянии, другой, великолепно одетый, похожий на папу, затем – двадцать четыре кардинала, а следом – восемь или десять человек с черными забралами, суровых, как послы иностранных принцев.

Эти конники в масках, въехав в поместье Кеннингтон, спешились и вошли в зал; вслед за этим принц, его мать и сеньоры вышли из комнаты в зал, и ряженые поприветствовали их, разложив на столе пару игральных костей и тем выказывая свое желание поиграть с молодым принцем, что они и сделали, и при этом принц выигрывал всякий раз, когда бросал их… После этого им устроили пир, играла музыка, принц и сеньоры плясали бок о бок с ряжеными, которые тоже плясали; когда веселье закончилось, их снова угостили выпивкой, и они ушли в том же порядке, в котором пришли.

В Англии лицедеи также исполняли «шутовские пьесы» (mummer’s plays) – древнейшая из тех, что нам известны, относится, видимо, к XVI столетию, но явно восходит к Средним векам. Существует множество вариантов пьес, некоторые включают такие эпизоды, как танец с мечами или битву святого Георгия с драконом. Но все имели общий сюжет – вероятно, ритуального происхождения, – напоминавший о смерти и рождении всего живого: борьба, в ходе которой герой гибнет и возвращается к жизни благодаря волшебному снадобью, полученному от лекаря. Основными персонажами были шут и мужчина, переодетый женщиной.

В Новый год, как и на Рождество, вручались подарки. Матвей Парижский отмечает, что в 1249 году Генрих III потребовал от жителей Лондона, «от каждого из них, первые подарки, которые люди по суеверному обычаю называли новогодними дарами». «Первые подарки» сулили успех в наступающем году. Точно так же первый, кто входил в дом после полуночи («первая нога»), определял благополучие семьи на год вперед. В одних местах считалось, что он должен быть мужчиной или мальчиком, но непременно темноволосым, в других хотели видеть светловолосого, в третьих – страдающего плоскостопием.

В поместьях возобновление работы после новогодних празднеств отмечалось особыми церемониями, прославлявшими плуг и веретено. В первый понедельник после Богоявления – «плужный понедельник» – устраивали соревнования в пахоте, начинавшиеся с восходом солнца. Каждый свободный крестьянин в деревне вспахивал часть общинного поля, которую предстояло обрабатывать в этом году, стараясь провести как можно больше борозд; после этого он получал право засеять все вспаханные им борозды. Существовал еще один обычай – вероятно, возникший задолго до Средневековья – под названием «безумный плуг»: молодые пахари впрягались в плуг и ходили от двери до двери, выпрашивая деньги. Если кто-то отказывал, ему вспахивали землю перед домом. Вожак пахарей был одет старухой по имени Бесси, из-под его платья торчал бычий хвост. Иногда в компании был человек в лисьей шкуре, а также шут с палкой и бычьим пузырем.

Настоящей же пахотой почти не занимались до Сретения (2 февраля), праздник, официально называвшийся Днем очищения Марии. Он был посвящен «очищению» Марии после рождения ребенка – церемонии, во время которой молодая мать надевала свадебное платье и входила в церковь с зажженной свечой. В деревнях устраивали шествие со свечами. За Сретением следовал «жирный вторник», мирской праздник с играми и забавами.

Во время Великого поста алтарные части замковой часовни и приходской церкви были завешены, а крест и священные изображения накрыты тканью. В Вербное воскресенье прихожане обходили церковь с ветвями тиса или ивы, перед процессией несли крест и просфору. В Страстную пятницу крест открывали и устанавливали на ступенях алтаря; верующие обнимали его, кланяясь и вставая на колени – «ползли к кресту». Затем крест и просфору помещали в особую «пасхальную усыпальницу» в часовне, вокруг нее ставили свечи. Накануне Пасхи все огни и свечи гасили и торжественно зажигали новый огонь, в церкви же на всенощной горела большая пасхальная свеча. Утром «усыпальницу» открывали, после чего крест и просфору несли к алтарю.