Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 10)
Тем не менее, Библия без всяких сомнений одобряла брак, и св. Павел, по-видимому, пошел дальше римлян, настаивавших на взаимном согласии супругов: он призывал к супружеской любви (Ефес. 5.24–33): «Как церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил церковь» и «Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа». Подобные чувства, в противоположность холодным представлениям римлян и варваров о браке как решении только сексуальных и имущественных вопросов, вводили в жизнь более возвышенные побуждения, идеалистические, даже мистические. Августин делал вывод, что для христианина брак должен рассматриваться как таинство
Раз брак начал рассматриваться как таинство, то совершенно логичным стало получение свадебного благословения от священнослужителя. Однако долгое время участие священника в брачной церемонии было не обязательным, а факультативным. Оно не считалось важным для признания брака действительным. У визиготов, которые обосновались в Галлии и Испании в V–VI вв., роль священнослужителя подкреплялась угрозой штрафа в сто солидов или сто ударов бича, но во всех других странах церковь очень долго добивалась присутствия Христа на брачной церемонии[98].
Включение брака в число таинств имело несколько последствий. Христианину запрещались полигамия и конкубинат. В соответствии с Евангелием от Матфея (19.6), развод порицался: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». В этом пункте церковь пришла в прямое противоречие с римским правом, которое было кодифицировано в VI в. в Гражданском кодексе Юстиниана и долго продолжало действовать на большей части территории бывшей Римской империи. Константин и его преемники, императоры-христиане пытались ограничить былую свободу развода, но они не делали попыток запретить его. Тем не менее, правовое сознание подверглось воздействию христианских представлений, особенно доктрины о равенстве полов, что для юриспруденции было «плодотворным новшеством»[99].
Св. Августин отверг все разрешенные светским правом причины развода, такие, например, как долгое отсутствие или плен. Он был, по мнению специалиста по каноническому праву Адемара Эсмейна, «мастером, который навел последний глянец на теорию нерасторжимости брака»[100], хотя наиболее полно и четко разъяснил христианские взгляды на этот вопрос другой отец церкви — миланский архиепископ
Следующее радикальное противоречие с языческими обычаями и верованиями неизбежно проистекало из признания единственным оправданием сексуальных отношений в браке производство потомства. Церковь резко осудила и аборт, и детоубийство, а также, следуя той же логике, контрацепцию, включая циклический метод, рекомендованный Гиппократом и манихеями.
Церковь не только защищала утробные плоды и младенцев от абортов и оставления на произвол судьбы, но и ограждала детей от дурного обращения. Она осуждала практику продажи детей в рабство и обращала внимание верующих на библейские примеры добрых и любящих родителей юного Самуила, Даниила, святых младенцев и Христа-ребенка. В то время как Августин учил, что дети требуют строгой дисциплины, с которой он сам познакомился в римской школе, Лев Великий (папа в 440–461 гг.) заявлял, что «Христос любил детство, учителя смирения, образец невинности, пример безмятежности»[103]. Родительская, как и супружеская любовь была существенной частью церковного вероучения.
Итак, в римском мире на месте распавшегося политического единства возникло единство религиозное. На брак и семью римляне, варвары и христиане смотрели одинаково в нескольких важных аспектах: первостепенное значение семейной ячейки, запрещение инцеста, необходимость экзогамии. Римляне и варвары сходились в признании более высокого статуса мужчин и власти мужчины — главы домохозяйства; христианство слабо возражало против того и другого. Римское право настаивало на взаимном согласии супругов на брак; церковь соглашалась с этим. Римляне и варвары имели много общего в ритуалах обручения и брака, как и в общей тенденции перехода от покупки невесты к ее обеспечению. Церковь подтвердила оба важнейших момента брачной церемонии: ее публичный характер и обеспечение невесты, и добавила к ним духовную составляющую — обязательное освящение таинства.
Римляне и варвары давали мужу широкую возможность прервать брак, а римское законодательство пришло к тому, чтобы наделить этой свободой и женщин. Церковь резко оспорила и то, и другое и настояла на нерасторжимости брака. Римляне придавали большое значение потомству в интересах роста населения; варвары мало, если вообще интересовались этим вопросом; церковь также не волновало население в целом, но по своим собственным гуманным и теологическим причинам она противилась детоубийству, абортам и контрацепции. Варвары и римляне давали мужчинам сексуальную свободу; церковь запрещала ее, но все они в унисон отказывали в сексуальной свободе женщинам.
В учебниках XIX в. «падение Рима» безоговорочно датировалось 476 г. н. э., годом, когда последний римский император, правивший в Западной Римской империи, отрекся от своего не слишком значительного трона. Современные историки предпочитают считать началом Средневековья круглую дату 500 г. Ни одно конкретное происшествие не играет здесь решающей роли, хотя при переходе от Древнего мира к Средним векам происходило множество событий. С точки зрения брака и семьи сущностью изменений был переход от жизни при римских, варварских или смешанных политических, экономических и социальных порядках к жизни в условиях новой системы, которая сохраняла некоторые из старых элементов, отвергала другие и изобретала новые. На протяжении последующей тысячи лет европейское общество развивалось в направлении новой эры, вовлекая индивида и семью в катаклизмы исторического развития, которое более ясно мы начинаем различать только сейчас.
II
РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Глава 3
ЕВРОПЕЙСКАЯ СЕМЬЯ: 500–700 годы
Одно из наиболее значительных социально-экономических преобразований, пережитых западным обществом и имевших далеко идущие для истории семьи последствия произошло в самом начале Средневековья. Однако оно не привлекало внимания, протекало как бы за сценой и осталось практически недокументированным. В поздней Римской империи на обрабатываемой земле преобладали огромные плантации, обслуживавшиеся рабами (латифундии). К 700-м годам, когда, по словам Жоржа Дюби, сельский ландшафт предстает перед историками «внезапно залитый светом»[104], гигантские плантации исчезли и были повсеместно заменены одиночными хуторами или их скоплениями.
Это масштабное изменение отметило начало долгой эволюции, продолжавшейся на протяжении всего Средневековья, в ходе которой отдельный крестьянин и крестьянская семья прошли путь от рабства через серваж к свободе, а рабское общество преобразовалось в свободное общество. Эмансипированный класс крестьян образовал основной человеческий материал европейской цивилизации[105].
Как именно происходили эти преобразования, остается туманным. Неясно даже значение терминов, которыми обозначался статус крестьянина и которые могли бы объяснить происхождение крестьянства. Одним из главных рычагов перемен была, видимо, революция в организации труда. На смену прежним огромным полям латифундий, которые обрабатывались рабами, объединенными в группы, пришли небольшие земельные поля или наделы, на которых работали малые семьи, выплачивая владельцу земли ренты в форме барщины и части урожая. Главной причиной этой революции могло быть увеличение стоимости рабов в поздней Империи и просыпающееся осознание неэффективности рабского труда. Повышение производительности труда было результатом не только изменения мотивации людей, работающих для собственного блага, но и преимуществ внутренней организации крестьянской семьи перед группой рабов. Постепенно усердные крестьянские семьи приобретали моральное — в средневековых терминах «обычное» — право на использование земли, право, которое они передавали своим детям.