Фрэнсис Фицджеральд – Заметки о моем поколении. Повесть, пьеса, статьи, стихи (страница 64)
В статье «Сахара изящных искусств»[471] прорывается плотина, и с лица земли стерты Джорджия, Каролина, Миссисипи и иже с ними. Первая струйка этого наводнения просочилась еще в предисловии к «Американскому кредо»[472] и вот превратилась в могучий поток. Картина охватывает весь регион к югу от линии Мейсона-Диксона, как будто сплошь заселенный придурковатыми Катилинами.[473] К концу истории автор смягчается – эта нежность от тоски.
Продолжаем в пафосной манере описаний из каталога: «Божественное озарение» посвящено вопросам вдохновения и его отсутствия; старая и печальная проблема человека, завершившего творческую работу. «Экспертиза популярной добродетели» в своем причудливом совершенстве доходит до восьми страниц – наконец-то вопрос о том, что такое неблагодарность, разрешен с абсурдной, но порожденной опытом справедливостью. «Уход Омнеса со сцены» – что касается угрозы смерти, лично я предпочитаю эссе на ту же тему «Обсуждение» из ранее вышедшей «Книги бурлеска»[474]. Сравнивать их трудно, вещь, о которой я говорю, сам Менкен истово считает одним из лучших своих произведений, это неотшлифованная шутливая безделица, такая же прекрасная, как, скажем, ранние эссе Марка Твена, в то время как «Уход Омнеса со сцены», написанный несколькими годами позже, – вещь гладкая, блестящая, сработанная из цельного куска. Это самое дотошное из когда-либо читанных мною исследование конкретного пятнышка на Солнце.
Далее в четырех абзацах излагается общеизвестная истина о том, что чрезмерная любовь к музыке – это аффектация, а последующие абзацы обесценивают оперу как форму. Что касается «Музыки завтрашнего дня», невежество вашего покорного слуги в этом вопросе должно заставить его скромно помолчать, но в «Tempo di Valse» сверхсовременный Менкен превращается в викторианца, настаивая на том, что надоевшее людям является более захватывающим, чем то, что они только-только научились создавать. Если его идея современных танцев проистекает из наблюдения за мужчинами, узнавшими о них на тридцать пятом году жизни, стирая подошвы на четырех квадратных футах ресторанного танцпола, автор оправдан; но я не вижу причин, почему шимми – это «дрыганье и кривляние»: профессионально исполненный, этот танец не столько смешон, сколько изящен и определенно так же сложен, как и любой вальс. Эту часть книги продолжают решительное осуждение музыканта по фамилии Хэдли[475], гениальная попытка увековечить Драйзера в литературном портрете и утешительные нападки на актерскую профессию.
В «Культе надежды» он защищает позиции относительно конструктивной критики – собственные и «Доктора Нейтана»[476] – весьма занимательное чтение, но «Иссохшее тысячелетие» – это лоскутное одеяло из «Répétition Générale[477]»[478], повторение в общих чертах тезисов его предыдущих книг. В «Приложении к деликатной теме» изложены его более поздние рассуждения о женщинах, разбавленные избранными высказываниями умников из «Смарт сет».
Отличная книга! Подобно Максу Бирбому[479], Менкен в своем творчестве неизменно узнаваем. Но то и дело удивляешься – само собой, он создал себе, книга за книгой, солидную литературную репутацию, которой может позавидовать любой американец, разумеется, он сделал для национальной литературы больше, чем любой из ныне живущих, и все-таки нельзя не сожалеть о столь полном успехе. Чем он займется сейчас? Все, кто воевал в прессе с «синими законами», швыряются кирпичами из разрушенных им зданий на все еще дымящихся развалинах. Положим, ему сейчас сорок; какими будут его следующие двадцать лет? Найдет ли он новых богов, чтобы свергнуть их с пьедестала, доверчивых, неискушенных пентюхов, достаточно тупых, чтобы корчить из себя интеллигенцию и попасть на острие его карандаша? Или он будет расхаживать среди руин, человек, сраженный своим собственным успехом, ставший в конце концов столь же бесполезным, как один из тех персонажей Конрада, которыми он так искренне восхищается?
«Три солдата» Джона Дос Пассоса[480]
Если не считать парочки памфлетов Эптона Синклера[481], тщательно замаскированных под романы, но тем не менее игнорируемых праведными американскими книготорговцами, «Три солдата» молодого выпускника Гарварда Джона Дос Пассоса[482] – первая достойная внимания книга о войне, написанная американцем. Рядом с ним бледнеет даже «Алый знак доблести»[483]. Перевернув последнюю страницу «Трех солдат», я исполнился чувства, коему нет названия, но вызвать которое может лишь работа, выполненная с наивысшей степенью непредубежденности. Эту книгу не будут читать в западных штатах, для них и «Главная улица»[484] была чересчур остросоциальной. Сомневаюсь, что «интеллигентная» публика Среднего Запада когда-нибудь снова рискнет увлечься серьезным американским романом, если в нем нет любовной интриги.
Нет, «Трем солдатам» никогда не составить конкуренцию «Шейху»[485] или тем непристойным проповедям, которыми доктор Крафтс[486] угощает охочих до острых ощущений жен мясных королей и владельцев похоронных бюро. Данная книга может лишь напугать весь этот караван-сарай из «стодвадцатипроцентных американцев», чиновников на символическом жалованье[487] да кровожадных старых дев, выстраивающихся в очередь перед книжными магазинами, чтобы купить и прочесть шедевр испанского Зейна Грея (сейчас в кино как раз идет фильм, где его героя играет бойкий молодой человек с волосами, уложенными с помощью машинного масла)[488].
Но тем здесь, кому требуется более приличный досуг (то есть жалкой дюжине человек), я искренне рекомендую «Трех солдат». Перед читателем развернется весь великолепный фарс 1917–1918 годов. Он услышит пронзительные голоса типчиков из Х. А. М. Л., которые со снисходительными улыбками[489] говорят: «Я бы записался добровольцем, несомненно, записался бы, только у меня слабое зрение!», «Помните, что ваши женщины, ваши сестры, возлюбленные и матери молятся за вас в эту минуту!», «Я слышал, как билось великое сердце Америки!», «О ребята, никогда не забывайте, что вы принимаете участие в великом христианском деле!»[490].
И попутно он увидит, что, произнося пафосные речи, эти ханжи не гнушаются сдирать с солдат по двадцать центов за чашку какао. Он увидит, как военная полиция жестоко избивает рядового, забывшего отдать честь офицеру.
Он увидит грязь и боль, жестокость, истерию и панику в одном затянувшемся трехлетнем кошмаре и будет знать, что война принесла весь этот ужас и помои не в жизнь какого-то постороннего человека или его сына, а в ЕГО собственную жизнь и в жизнь ЕГО сына, того самого здорового молодого самца, который два года назад вернулся из Франции, хвастаясь военными «подвигами».
Первый солдат – Дэн Фюзелли из Калифорнии, глупый и честолюбивый человечек, плетущий интриги оказывающий мелкие любезности и терпящий крах своих грандиозных замыслов. Его путь мы проследим от учебного лагеря до послевоенного Парижа, где, потрепанный, но непобежденный, он становится кашеваром в нестроевой части.
Второй солдат, юноша по имени Крисфилд, – настоящий дикарь из Индианы. Он убивает своего воображаемого врага – и вовсе не потому, что тот его действительно обидел, просто такова реакция его неукротимой натуры на армейскую дисциплину; впоследствии он дезертирует из армии и остается в Париже.
Двум этим неучам противопоставлен третий персонаж, музыкант, влюбленный в изысканную прозу Флобера.
Именно из-за этого Джона Эндрюса, главного героя, Дос Пассос почти утрачивает объективный флоберовский стиль и начинает писать о войне в духе мистера Бритлинга[491], позволяя себе ложный пафос и псевдозначительные многоточия. Впрочем, через пару страниц он все же исправляется и до самого конца книги крепко держит штурвал.
Его книга – это очень скрупулезная работа. Здесь нет ни одной неряшливой детали, и огромная масса материала обработана крайне тщательно, в отличие от большинства произведений американского реализма. Автор не заражен паническим стремлением использовать все сюжетные находки и идеи сразу, чтобы какой-то другой литературный пророк, не дай бог, его не опередил. Он, Джон Дос Пассос, – подлинный художник. Его книга могла бы выйти через пять лет, десять или двадцать. Я склоняюсь к убеждению, что он лучший из всех нынешних молодых авторов.
Главный недостаток, в котором можно упрекнуть его героя Джона Эндрюса, – он слишком типичный интеллектуал, чересчур похож на юного Генри Адамса[492]. Такой персонаж уже неоднократно появлялся на страницах книг. Подобный молодой человек нужен автору как рупор, чтобы выражать свои мысли и идеи, выступая при этом не от собственного лица.
Излишние меры предосторожности требуют сделать такого персонажа художником или музыкантом (как будто интеллект не может существовать вне мира искусства). Не то чтобы Джон Эндрюс часто казался марионеткой и не то чтобы эта его марионеточность обставлялась как-то иначе, нежели с предельной утонченностью, изяществом и живостью, – и все же призраки героев как Уэллса, так и его эпигонов зловеще маячат рядом, напоминая, что такому глубокому и одаренному писателю, как Джон Дос Пассос, не следует вербоваться в сплоченный, но безжизненный отряд Уэллса, где и так уже не продохнуть от Уолпола, Флойда Делла и новой менкеновской жертвы, Эрнеста Пула[493]. Единственный успешный боец под знаменами Уэллса – это сам Уэллс. А по-хорошему, нам пора покончить с Уэллсом, Джеймсом Джойсом и Анатолем Франсом, чтобы литература наконец могла развиваться.