Фрэнсис Фицджеральд – Заметки о моем поколении. Повесть, пьеса, статьи, стихи (страница 47)

Но довольно. Все это не шутки. Если вы молоды и если вы вздумаете написать мне, чтобы я с вами встретился и поведал, каково это – ощущать себя пессимистом и писать об истощении чувств, которое часто настигает писателей, находящихся в своем зените, – так вот, если вы настолько еще молоды и наивны, чтобы обратиться ко мне с такой просьбой, я вам просто не отвечу, разве что вы в родстве с очень богатыми и очень влиятельными людьми. И можете умирать с голоду у меня под окном – я поспешу на улицу затем, чтобы продемонстрировать свою улыбку и голос (а руки уже не протяну), и дождусь, пока кто-нибудь расщедрится на пять центов, чтобы вызвать по автомату «скорую помощь»; да к тому же я должен быть уверен, что это происшествие пригодится мне для рассказа.

Вот наконец я и стал просто писателем. Человек, которым я упорно хотел быть, сделался мне настолько в тягость, что я его попросту «отшил» без зазрения совести, как негритянка субботним вечером отшивает соперницу. Пусть добряки остаются добряками, пусть умирают на посту измученные работой врачи, у которых за год выдается одна-единственная неделя «отдыха», когда можно навести порядок у себя дома, а врачи, работой не загруженные, пусть и дальше дерутся за пациентов – по доллару за визит; пусть гибнут на поле боя солдаты и отправляются прямиком в свою военную Валгаллу. Свой контракт с богами они на этих условиях и подписывали. А писателям незачем стремиться к таким идеалам, если только они сами их себе не придумали; писатель Фицджеральд со всем этим покончил. Старая его мечта стать цельным человеком в традициях Гёте, Байрона и Шоу, привнеся сюда еще американский размах и сделавшись некой смесью из Дж. П. Моргана, Топэма Боклера[370] и Франциска Ассизского, оказалась теперь в груде мусора рядом с накладными плечами под фуфайку принстонской футбольной команды, надетую всего один раз, и кепи офицера европейских экспедиционных войск, который так и не добрался до Европы.

Ну и что? Я рассуждаю так: для взрослого человека естественным состоянием становится осознанное им ощущение, что он несчастлив. И еще думаю, что такого человека стремление оказаться лучше, чем другие, «вечное стремление вперед» (как любят выражаться те, кто разговорами в этом духе зарабатывает себе на жизнь) делает еще несчастнее, когда приходит конец его молодости и надеждам. Сам я в прошлом бывал так неистово счастлив, что не умел поделиться своим чувством даже с самыми близкими мне людьми; чтобы успокоиться, я долго бродил по тихим улицам и закоулкам, и только слабые следы этого счастья оседали на строчках моих книг. Теперь мне кажется, что это мое чувство счастья – или, возможно, дар самообмана – было чем-то исключительным, чем-то противоестественным вроде эпохи бума; а то, что я переживал последние годы, напоминает сплошное отчаяние, охватившее страну, когда эпоха бума закончилась.

В этом новом для меня состоянии свободы от всяких обязательств я сумею жить дальше, хотя потребовались месяцы, чтобы в этом убедиться. Насмешливый стоицизм, который помог американскому негру вынести ужасающие условия его жизни, лишил его сознания истины, точно так же и мне предстоит еще платить по счету. Я уже не испытываю симпатии ни к моему почтальону, ни к бакалейщику, ни к издателю, ни к мужу кузины, а они, в свою очередь, не будут испытывать симпатии ко мне, и жизнь уже не станет пленительной, как прежде, и над моей дверью накрепко прибьют дощечку с надписью: «Cave Canem!»[371] Но уж зато я постараюсь быть примерным псом, и, если вы мне швырнете кость побогаче, я, может, даже лизну вам руку.

Дом литератора[372]

Я видел множество фотографий и читал немало репортажей о домах Джоан Кроуфорд, Вирджинии Брюс и Клодетт Кольбер.[373] Там же обычно присутствует и сама хозяюшка: элегантно засупонившись передником, она растолковывает, как же все-таки приготовить «суфле по-голливудски» или как открыть консервную банку и при этом не удалить себе ненароком аппендикс. Но поскольку мне давно не случалось видеть даже картинки, изображающей дом литератора, то позволю себе восполнить этот пробел.

Конечно же, надо бы заранее извиниться за то, что я вообще пишу о литераторах. Во времена старого-доброго «Смарт сет» у Менкена и Нейтана были стандартные бланки для отклонения рукописей, в которых соискателей уведомляли о том, что редакция журнала не рассматривает истории из жизни художников, музыкантов или писателей, – видимо, считалось, что эти категории граждан и так заявляют о себе во всеуслышание с помощью собственных произведений, так что нет нужды описывать их еще и в журнале. Итак, робко расшаркавшись, я все-таки продолжу писать портрет литератора.

Вместо того чтобы приберечь мрачности напоследок, начнем из глубин, с самого дна темного, сырого допотопного подвала. Бледно-желтый луч хозяйского ручного фонаря медленно скользит сквозь ошметья паутины, выхватывая из тьмы старые коробки, бочонки, пустые бутылки и какие-то старые запчасти, и вам становится не по себе.

– Неплохой подвальчик, ну для подвала-то, – говорит литератор. – Вам тут плохо видно, да и мне тоже – тут все по большей части забыто.

– О чем это вы?

– Здесь все, что я забыл, вся эта сложная темная мешанина детства и юности, которая сделала меня сочинителем, а не пожарным или военным. Понимаете, литература – это игра ума и сердца, в которой одномоментно задействованы столько же различных эмоций, сколько требуется фокуснику, чтобы выполнить магические пассы. Стоит научиться этой игре, как тут же о ней забываешь и отправляешь сюда.

– И когда вы ей научились?

– О, всякий раз, начиная писать, я так или иначе постигаю ее заново. Но все неясности, все неосязаемости – здесь. Почему, спрашивается, я выбрал это чудовищное ремесло, из-за которого просиживаешь день-деньской, не спишь ночами и весь белый свет тебе не мил? И почему я бы снова выбрал его? Все они здесь, и слава богу, что я не могу пристально вглядеться в них. Видите вон тот темный угол?

– Да.

– Вот. За три месяца до моего рождения мама лишилась двоих детей, и я полагаю, что с этого все и началось, хотя и не знаю, как именно это подействовало. Думаю, что тогда-то я начался как писатель.

Вы бросаете взгляд в другой угол и настораживаетесь.

– А там что? – требовательно вопрошаете вы.

– Где? – Литератор пытается вас отвлечь, загораживая собой довольно свежий земляной холмик в углу, который наводит вас на мысль кое о чем, упоминаемом в полицейских сводках.

Но вы непреклонны.

– Тут она и похоронена, – признается он.

– Кто похоронен?

– Тут я похоронил свою любовь, после того как… – осекается он.

– После того, как убили ее?

– После того, как убил ее.

– Не понимаю, о чем вы.

Литератор отводит взгляд от горки земли.

– Здесь я похоронил мою первую детскую любовь к себе, веру в то, что я никогда не умру, подобно другим людям, что я не сын своих родителей, а сын короля – короля, который правит целым миром… Но давайте уйдем отсюда, – не выдерживает он. – Идемте наверх.

В гостиной взгляд писателя немедленно устремляется к тому, что происходит за окном. Посетитель тоже выглядывает в окно и видит детей, играющих в футбол на соседской лужайке.

– А вот и вторая причина, почему я стал писателем.

– Как это?

– Ну, в школе я играл в футбол, и тамошний тренер терпеть меня не мог. И вот наша школа должна была сыграть с «Гудзоном», и меня выставили на замену вместо ключевого раннера, травмированного неделю назад. Я хорошо выступил на замене, так что по возвращении товарища по команде на прежнее место меня переместили на позицию так называемого «блокирующего бэка». Для этой роли я не сгодился, возможно, потому, что она была не такой триумфальной и не вдохновляла. К тому же было холодно, а я не выношу холода, и, вместо того чтобы выполнять свои обязанности, я задумался о том, как серы небеса над головой. Удаляя меня с поля, тренер был краток: «На тебя нельзя положиться». И все, что я мог ответить: «Да, сэр». Я не мог ему буквально объяснить, что же произошло на самом деле; прошло несколько лет, прежде чем я смог это осознать ради своей же пользы. Я играл рассеянно. Мы выиграли у другой команды пару тачдаунов, и я вдруг подумал, чего бы не дать энду соперников, который за всю игру ни разу никого не блокировал, принять пас, однако в последний момент я очнулся и понял, что нет, не стоит, но перехватывать пас я тоже не буду, так что просто отбил мяч… Тут-то меня и вывели из игры. Помню безутешную поездку на автобусе к поезду и такой же безутешный путь на поезде до школы, когда каждый считал, что я сдрейфил, а я на самом деле просто отвлекся, и мне было жаль беднягу-энда. Чистая правда. Я частенько трусил, но не в тот раз. Надо сказать, что это происшествие вдохновило меня на стихотворение для школьной газеты, которая так восхитила моего отца, будто я стал футбольным героем. Так что домой на рождественские каникулы я приехал с твердым убеждением, что коль уж ты не в состоянии действовать как следует, так будь способен хотя бы рассказать об этом с той же силой чувств, – это был черный ход, через который я бежал от столкновения с реальностью.

И вот они в столовой. Литератор минует ее поспешно, с явной антипатией.