Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 97)

– Я должна разыскать Дика.

Еще во время обеда яхта снялась с якоря и взяла курс на запад. Прозрачный вечер обтекал ее с обеих сторон, мягко урчали дизельные моторы. Когда Николь дошла до носовой части, внезапный порыв весеннего ветра растрепал ей волосы, и она мгновенно испытала облегчение, увидев стоявшего у флагштока, наискосок от нее, Дика. Он тоже заметил ее и сказал безмятежным голосом:

– Какая чудесная ночь.

– Я беспокоилась, – отозвалась она.

– О, ты беспокоилась?

– Не говори со мной так. Как бы мне хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное, Дик, пусть бы даже это был какой-нибудь пустяк. Но что?

Отвернувшись от нее, он уставился на звездную вуаль, висевшую над горизонтом, за которым простиралась Африка.

– Верю, что так оно и есть, Николь. Иногда мне даже кажется, что чем незначительней был бы этот пустяк, тем большее удовольствие он бы тебе доставил.

– Зачем ты так, Дик? Не надо.

Его лицо, бледное в сеявшейся с небес белой звездной пыли, которую море ловило и швыряло обратно в сверкающее небо, было лишено малейших признаков ожидаемого Николь раздражения. Это лицо можно было даже назвать отрешенным. Постепенно, как шахматист на фигуре, которую собирается передвинуть, Дик сосредоточивал свой взгляд на Николь. Так же медленно он взял ее за руку и притянул к себе.

– Говоришь, ты меня погубила, да? – ласково спросил он. – Значит, мы оба погибли. А тогда…

Похолодев от ужаса, она вложила и другую свою руку в его ладонь. Ну и пусть, да, она последует за ним – в этот миг безоговорочного душевного отклика и самоотречения красота окружавшей ее ночи ощущалась особенно остро – пусть…

…Но руки ее вдруг сделались свободными, и Дик, повернувшись к ней спиной, тяжело вздохнул.

По лицу Николь потекли слезы. Несколько мгновений спустя она услышала чьи-то шаги; это был Томми.

– Вижу, вы его нашли! Николь уже было подумала, что вы прыгнули за борт, Дик, из-за того, что эта английская шлюшка вас отчитала, – сказал он.

– За борт? Неплохое решение, – спокойно отозвался Дик.

– А что, – поспешно подхватила Николь, – давайте стащим у них спасательные пояса и прыгнем. Пора уж нам дать себе волю и выкинуть что-нибудь эдакое, впечатляющее. Я давно чувствую, что мы живем слишком скучно.

Томми переводил взгляд с Дика на Николь и обратно, словно принюхивался, пытался учуять в ночном воздухе настрой, воцарившийся между ними.

– Давайте пойдем и спросим у леди Всезнайки-под-хмельком, что делать. Уж она-то в курсе всех новейших веяний. Надо бы выучить наизусть ее шлягер про адскую даму. Пожалуй, переведу его на французский – он будет иметь бешеный успех в казино и принесет мне целое состояние.

– Томми, вы богаты? – спросил Дик, когда они возвращались на корму.

– Сейчас – не то чтобы очень. Мне надоело заниматься маклерством, и от дел я отошел, но у меня остались кое-какие надежные акции, которые я держу записанными на друзей. Так что дела идут неплохо.

– У Дика тоже, – подхватила Николь. От наступившей запоздалой реакции на случившееся у нее подрагивал голос.

На юте, подгоняемые вихрем, исходящим от исполинских рук Голдинга, танцевали три пары. Николь и Томми присоединились к ним, и Томми заметил:

– Кажется, Дик стал много пить.

– Да нет, умеренно, – ответила Николь, храня лояльность мужу.

– Есть люди, которые умеют пить, а есть такие, которые не умеют. Дик явно не умеет. Вы бы не давали ему пить.

– Я?! – в изумлении воскликнула она. – Чтобы я указывала Дику, что ему делать и чего не делать?!

Когда яхта подошла к каннскому рейду, Дик по-прежнему казался отсутствующим, сонным и был молчалив. Голдинг, гигантскими руками, словно буями, ограничив ему фарватер, усадил его в моторку, при этом уже сидевшая в ней леди Кэролайн демонстративно перешла на другое место. На причале он поклонился ей на прощание с преувеличенной церемонностью и, похоже, собирался выдать напоследок какую-нибудь едкую сентенцию, но Томми крепко сдавил ему руку и повел к машине.

– Я довезу вас домой, – предложил он.

– Не стоит беспокоиться, мы возьмем такси.

– Да мне это лишь доставит удовольствие, особенно если вы меня еще и приютите.

Откинувшись на заднем сиденье, Дик всю дорогу оставался молчалив и неподвижен, пока машина, миновав желтую глыбу Гольф-Жуана и Жуан-ле-Пен, где ночи напролет играла музыка и пронзительно звенел многоязыкий карнавал, не свернула на дорогу, ведущую вверх, к Тарму. От того, что автомобиль накренился при повороте, он внезапно подобрался и сел прямо с явным намерением разразиться тирадой.

– Очаровательная представительница… – он на миг запнулся… – представительница компании… Принесите мне мозги набекрень а l’Anglaise… – после чего провалился в благословенный сон, время от времени оглашая обволакивавшую теплоту ночи негромкой отрыжкой.

VI

На следующий день Дик рано утром вошел в спальню Николь.

– Я ждал, пока не услышал, что ты проснулась. Излишне говорить, что мне неловко за вчерашний вечер, но давай обойдемся без вскрытия.

– Давай, – холодно согласилась она, приблизив лицо к зеркалу туалетного столика, за которым сидела.

– Нас привез домой Томми? Или мне это приснилось?

– Ты прекрасно знаешь, что не приснилось.

– Вероятно, так оно и есть, поскольку я только что слышал его кашель. Наверное, мне надо к нему зайти.

Едва ли не первый раз в жизни она обрадовалась, что он ушел. Похоже, его ужасная способность всегда быть правым наконец изменила ему.

Томми ворочался в постели, пробуждаясь для утреннего cafè au lait.[68]

– Как самочувствие? – спросил Дик и, услышав в ответ, что у Томми побаливает горло, охотно ухватился за профессиональную тему: – Надо бы сделать полоскание или предпринять другие меры.

– А у вас есть какое-нибудь полоскание?

– Как ни странно, у меня – нет, но, вероятно, есть у Николь.

– Не стоит ее беспокоить.

– Она уже встала.

– Как она?

Уже собравшийся уходить Дик медленно повернулся.

– А вы ожидали, что она умерла, не пережив того, что я вчера напился? – наилюбезнейшим голосом сказал он. – Николь теперь будто высечена из… сосны ее родной Джорджии, а это самая твердая на свете древесина, если не считать lignum vitae из Новой Зеландии…[69]

Спускаясь по лестнице, Николь услышала конец этого разговора. Она знала, знала всегда, что Томми любит ее и из-за этого испытывает неприязнь к Дику, который все понял раньше его самого и который неизбежно должен был каким-то образом отреагировать на безответную страсть приятеля к его жене. Эта мысль доставила ей мгновение чисто женского самодовольства. Склонившись над столом, за которым завтракали дети, она отдавала какие-то распоряжения гувернантке, постоянно держа при этом в голове, что там, наверху, – двое мужчин, которым она далеко не безразлична.

И позднее, в саду, ее не покидало отличное настроение. Она не хотела, чтобы что-нибудь случилось, – она хотела лишь, чтобы ситуация оставалась такой, как теперь, чтобы эти двое мужчин перебрасывались мыслями о ней, как мячиком, ведь она так долго вообще не существовала – даже в виде мячика.

– Славно, кролики, правда? Или нет? Эй, крольчишка, привет! Ведь правда славно? Эй? Или тебе это кажется слишком странным?

Кролик, поводив носом и не унюхав ничего, кроме предложенных ему капустных листьев, согласился.

Николь вернулась к рутинным занятиям в саду. Она срезáла цветы и оставляла в условленных местах, чтобы позднее садовник забрал их и отнес в дом. Когда она дошла до обрыва над морем, ей захотелось с кем-нибудь поговорить, но поговорить было не с кем, поэтому она погрузилась в раздумья. Мысль о том, что ее мог заинтересовать другой мужчина, немного шокировала. Но ведь у других женщин бывают любовники, а мне почему нельзя? В это прекрасное весеннее утро мужской мир перестал быть для нее запретным, и она размышляла о нем с беззаботностью цветка, а ветер гулял в ее волосах и, похоже, кружил голову. У других женщин бывают любовники… та же сила, которая накануне вечером заставила ее подчиниться Дику вплоть до готовности умереть вместе с ним, теперь подталкивала ее счастливо, с удовольствием отдаться на волю ветра, приняв логику этого «а мне почему нельзя?».

Присев на низкую каменную ограду, она стала смотреть на море. Но нечто осязаемое, что можно было добавить к уже имевшейся у нее добыче, она выудила из другого моря – необъятного моря воображения. Если ей в нынешнем состоянии духа нет нужды быть навсегда привязанной к Дику, такому, каким он показал себя прошлым вечером, то она должна стать чем-то бо́льшим – не просто созданием его ума, обреченным бесконечно кружить по ободу этой медали.

Место, где сидела Николь, было выбрано ею не случайно: тень от утеса падала здесь на сбегающий вниз по склону луг, на котором был разбит огород. Сквозь сплетение ветвей она увидела двух мужчин, работавших граблями и лопатами и переговаривавшихся на смеси провансальского диалекта и местного, ниссара. Привлеченная поначалу их говором и жестами, Николь постепенно начала различать и смысл слов.

– Вот тут я ее завалил… А потом потащил в тот виноградник… А ей было хоть бы хны, да и ему тоже. Кабы не тот чертов пес! Ну вот, только, значит, я ее завалил…

– А грабли-то где?

– Да вон они, рядом с тобой, ну ты и лопух.

– Слушай, мне все едино, где ты ее завалил. С тех пор как женился – а тому уже двенадцать годков, – я ни разу ни одной чужой бабы не тиснул, а ты мне талдычишь…