Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 86)

В канавах и щелях между булыжниками мостовой стояла грязная вода; утренний воздух был пропитан болотистыми испарениями, наплывавшими от Кампаньи, и ферментами выдохшихся былых культур. Четверка таксистов с бегающими глазками под набрякшими темными веками обступила его. Одного, который настырно лез прямо в лицо, Дик грубо оттолкнул.

– Сколько до отеля «Квиринале»? – спросил он по-итальянски.

– Сто лир.

То есть шесть долларов. Он мотнул головой и предложил тридцать лир – вдвое против дневного тарифа, но все четверо, презрительно пожав плечами, отошли.

– Тридцать пять лир плюс чаевые, – твердо сказал Дик.

– Сто.

От злости Дик перешел на английский:

– За каких-то полмили?! Сорок – это мое последнее слово!

– Ну нет.

Он валился с ног от усталости, поэтому рывком открыл дверцу и рухнул на сиденье.

– Отель «Квиринале», – приказал он шоферу, невозмутимо продолжавшему стоять возле машины. – Хватит ухмыляться, везите меня в «Квиринале».

– Не повезу.

Дик вылез. Какой-то человек, поговорив о чем-то с таксистами у входа в «Бонбоньери», теперь пытался навести мосты между спорщиками; один из водителей снова надвинулся на Дика, бурно жестикулируя, и Дик снова оттолкнул его.

– Мне нужно в отель «Квиринале».

– Он говорить хотеть сто лир, – объяснил «переводчик».

– Это я понял. Даю пятьдесят. Да отстаньте вы! – Последние слова относились к назойливому шоферу, который опять наступал на Дика. Сплюнув, таксист окатил его презрительным взглядом.

Накопившаяся за неделю злость взыграла в Дике и потребовала выхода в решительном действии – согласно благородным традициям его родины: он сделал шаг вперед и ударил таксиста по лицу.

Вмиг вся четверка бросилась к нему, размахивая руками и пытаясь окружить, – безуспешно: Дик стоял, прижавшись спиной к стене, и бил наудачу, посмеиваясь; эта комическая драка, с фехтовальными выпадами и скользящими притворными ударами, продолжалась несколько минут с переменным успехом. Потом Дик споткнулся и упал; чей-то кулак достал его, но ему удалось подняться на ноги, барахтаясь в кольце враждебных рук, которое вдруг разомкнулось. Послышался какой-то новый голос, завязался новый спор, но Дик не вникал в него, он снова стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша и бесясь от унизительности положения, в котором оказался. Он видел, что никто ему не сочувствует, но не мог и мысли допустить, что не прав.

Чтобы разобраться, решили отправиться в полицию. Кто-то поднял с земли и вручил ему шляпу, кто-то осторожно поддержал под руку, и так, в окружении таксистов, он зашагал вперед. Завернув за угол, все вошли в неуютную пустую казарму, где в тусклом свете единственной лампочки скучали карабинеры.

За столом сидел капитан; услужливый тип, остановивший драку, долго объяснял ему что-то по-итальянски, временами указывая на Дика и не возражая, когда таксисты перебивали его страстно-обличительными и скорее всего оскорбительными возгласами. Капитан нетерпеливо кивал, потом поднял руку, и многоголовая гидра, тявкнув напоследок еще разок-другой, смолкла. Капитан обратился к Дику:

– Вы говорить итальянский?

– Нет.

– Говорить французский?

– Oui, – обрадовался Дик.

– Хорошо. – Капитан перешел на французский. – Послушай меня: езжайте в свой «Квиринале», выспитесь. Послушай: вы пьяны. Заплатите столько, сколько требует шофер. Вы меня поняли?

Дик замотал головой.

– И не подумаю.

– Как это?

– Я заплачу сорок лир. Этого вполне достаточно.

Капитан встал из-за стола.

– Послушай! – угрожающе воскликнул он. – Вы пьяны. Вы побили шофера. Вот так и вот так. – Он нанес воображаемый удар справа, потом слева. – Скажите спасибо, что я вас отпускать. Заплатите столько, сколько он говорит, – сто лир. И езжайте в «Квиринале».

В ярости от унижения, Дик уставился на него негодующим взглядом.

– Ну ладно же! – Он развернулся, ничего не видя вокруг от злости. Перед ним, хитро ухмыляясь, стоял человек, который привел его в участок. – Я поеду, – крикнул Дик, – но сначала разберусь с этим малым!

Он рванулся мимо опешивших карабинеров прямо к ухмыляющейся физиономии и нанес сокрушительный хук слева. Мужчина рухнул на пол.

На мгновение Дик застыл над ним в злобном триумфе, но прежде чем первый проблеск сомнения сверкнул у него в мозгу, весь мир закружился перед глазами; его прикладами сбили с ног, и свирепый град кулаков и ботинок обрушился на него. Он почувствовал, как, словно гравий под ногами, хрустнул нос, и глаза, как камешки из рогатки, выскочили из орбит и вернулись на место. Под впечатавшимся в бок каблуком треснуло ребро. На миг он потерял сознание, но тут же пришел в себя, когда его рывком подняли на ноги, усадили и защелкнули на запястьях наручники. Он машинально отбивался. Лейтенант в штатском, которого он отправил в нокдаун, встал, приложил носовой платок к челюсти, посмотрел на оставшиеся на нем следы крови, подошел к Дику, размахнулся и мощным ударом свалил его со стула.

Неподвижно лежавший на полу доктор Дайвер очнулся, когда на него выплеснули ведро холодной воды. Пока его, схватив за запястья, куда-то волокли, он приоткрыл тот глаз, который заплыл не полностью, и сквозь кровавую пелену различил мертвенно-бледное лицо одного из таксистов.

– Пошлите кого-нибудь в отель «Эксельсиор», – просипел Дик. – Найдите мисс Уоррен. Даю двести лир! Мисс Уоррен. Due centi lire! Ах вы сволочи… сво…[57]

Глаза застилала кровавая пелена, он задыхался и всхлипывал, но его продолжали волочить по каким-то неровным поверхностям, пока не дотащили до каморки, где швырнули на каменный пол. Потом все вышли, дверь лязгнула, и он остался один.

XXIII

До часу ночи, лежа в постели, Бейби Уоррен читала на редкость вялый рассказ Мэриона Кроуфорда из римской жизни, потом встала, подошла к окну и стала смотреть на улицу. По противоположной стороне расхаживали два карабинера; гротескный вид им придавали арлекинские шляпы и пелерины, ниспадающие фалдами, которые заносило то в одну, то в другую сторону, как задний косой парус яхты при смене галса. Глядя на них, она вспомнила гвардейского офицера, не сводившего с нее глаз во время завтрака. У него был высокомерный вид, свойственный рослым мужчинам, принадлежащим низкорослой нации, рост заменяет им все прочие достоинства. Наберись он дерзости подойти к ней и сказать: «Идем со мной», еще неизвестно, не ответила ли бы она: «А что, пошли» – по крайней мере сейчас ей так казалось, поскольку в незнакомой обстановке она все еще чувствовала себя как в невесомости.

С гвардейца ее мысли снова неторопливо переключились на карабинеров, потом – на Дика. Она вернулась в постель и выключила свет.

Незадолго до четырех утра ее разбудил резкий стук в дверь.

– Да? В чем дело?

– Мадам, это портье.

Она накинула кимоно и, сонная, открыла дверь.

– Ваш друг… фамилия Ди-ивер… у него неприятности. С полицией. Его посадили в тюрьму. Он прислал такси, чтобы вам сообщить. Водитель говорит, он обещал, что ему заплатят двести лир. – Портье сделал паузу, чтобы дать ей время осознать сказанное. – Водитель говорит, у мистера Ди-ивера большие неприятности. Он побил полицейского и сам ужасно избит.

– Сейчас спущусь.

Бейби поспешно оделась под аккомпанемент бешено бьющегося сердца и минут через десять уже выходила из лифта в тускло освещенный вестибюль. Шофер, который привез сообщение, уже уехал; швейцар подозвал другое такси и назвал адрес участка. Пока они ехали, тьма за окном стала редеть и рассеиваться, и от этой неопределенности между ночью и днем нервы Бейби, еще не пришедшие в нормальное состояние после сна, были немного натянуты. Ей хотелось, чтобы поскорей настал день; на широких проспектах казалось, что рассвет уже близок, но когда движение ненадолго замедлялось, нетерпеливые порывы ветра налетали со всех сторон, и свет словно бы снова переставал прибывать. Миновав фонтан, громко плескавшийся где-то сбоку в густой тени, машина свернула в такую извилистую улицу, что казалось, будто домам приходится ежиться и отступать, чтобы не выскочить на проезжую часть; тарахтя и подпрыгивая на булыжной мостовой, автомобиль подъехал к дому с заплесневевшими стенами, на зеленом фоне которых резко выделялись две сторожевые будки, и, дернувшись, остановился. Неожиданно из фиолетовой темноты подворотни донеслись истошные вопли Дика.

– Есть тут хоть какие-нибудь англичане?! Или американцы?! Англичане здесь, спрашиваю, есть?! О господи! Итальяшки проклятые!..

Крики стихли, раздался яростный стук в дверь. Потом воздух снова огласился воплями:

– Эй, есть тут американцы? Англичане тут какие-нибудь есть?

Бейби побежала на голос через арку во двор, замерла на мгновение, не зная, куда двигаться дальше, потом различила в полумраке небольшое караульное помещение, откуда, судя по всему, и неслись вопли, и бросилась туда. Двое карабинеров вскочили при ее появлении, но она метнулась мимо них к двери, за которой находилась камера.

– Дик! – закричала она. – Что случилось?

– Они мне глаз выбили, – заорал он в ответ. – Надели наручники и избили! Чертовы мерзавцы…

Круто развернувшись, Бейби шагнула к карабинерам.

– Что вы с ним сделали? – прошипела она с такой яростью, что они отшатнулись, не зная, чего от нее можно ожидать.

– Non capisco inglese.[58]

Она осыпáла их проклятиями по-французски; ее безудержный самоуверенный гнев заполнил собой всю комнату, он обволок карабинеров так плотно, что они съежились, беспомощно пытаясь высвободиться из пелен вины, которыми она их душила.