Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 83)

– Хотите погулять по садам Пинчо? – предложил он, поднимаясь, отряхивая костюм и приглаживая волосы.

Момент настал и… прошел. В течение трех лет Дик был для Розмари идеалом, эталоном, по которому она сверяла свою оценку других мужчин, и неудивительно, что его образ принял в ее воображении героические масштабы. Она не желала, чтобы он был как все, и вот – тот же напор, та же требовательность, будто он хотел урвать от нее свой кусочек и унести с собой, положив в карман.

Когда они шли по зеленому дерну между херувимами и философами, фавнами и фонтанами-водопадами, она взяла его под руку и долго прилаживалась поудобней к его локтевому сгибу, словно устраивалась там навсегда. Сломав сорванную ветку, она не нашла в ней весенних соков, но, подняв голову и посмотрев на Дика, вдруг увидела в его лице то, что так хотела увидеть, схватила его обтянутую перчаткой руку и поцеловала, а потом запрыгала вокруг него по-ребячьи, пока он не улыбнулся, рассмеялась, и все стало хорошо.

– Сегодня я не смогу провести вечер с вами, мой милый, потому что давным-давно пообещала встретиться кое с какими людьми. Но завтра, если вы встанете пораньше, я возьму вас с собой на съемку.

Он пообедал один в гостиничном ресторане, рано лег и на следующее утро в половине седьмого уже ждал Розмари в вестибюле. Сидя рядом с ним в машине, она, обновленная, сияла свежестью в утренних лучах солнца. Они выехали через ворота Сан-Себастьяно на Аппиеву дорогу и покатили по ней, пока не показалась гигантская – больше, чем в натуральную величину, – декорация Форума. Розмари передала Дика на попечение некоего служителя, который повел его смотреть огромные бутафорские арки, скамьи амфитеатра и посыпанную песком арену Колизея. Сама она работала тем временем на площадке, представлявшей собой темницу для христиан, к ней они и подошли в конце экскурсии, когда Никотера, один из множества претендентов на звание нынешнего Рудольфо Валентино, с самодовольным видом расхаживал и принимал картинные позы перед дюжиной «христианских мучениц», которые с тревогой глядели на него из-под густо накрашенных ресниц.

Появилась Розмари в тунике до колен.

– Смотрите внимательно, – шепнула она Дику. – Я хочу знать ваше мнение. Все, кто видел текущий съемочный материал…

– Что такое текущий съемочный материал?

– Ну, это когда просматривают подряд все, что сняли накануне. Так вот, все говорят, что у меня впервые пробудилась сексуальность…

– Что-то я не заметил.

– Конечно, куда вам! А я заметила.

Никотера в своей леопардовой шкуре внимательно беседовал о чем-то с Розмари, пока осветитель что-то обсуждал с режиссером, держа его за локоть. В конце концов режиссер грубо смахнул его руку и стал вытирать пот со лба, а сопровождавший объяснил Дику:

– Опять набрался. Да еще как!

– Кто? – не понял Дик, но, прежде чем провожатый успел ответить, режиссер резко метнулся к ним:

– Это кто набрался?! Сам ты набрался! – Он вперил горящий взор в Дика, как бы ища у него поддержки. – Когда он напивается, ему кажется, что и все вокруг в стельку пьяны. – Он окатил провожатого долгим гневным взглядом, потом, хлопнув в ладоши, гаркнул: – Так! Все на площадку! Живо!

Все это напоминало большую безалаберную семью. Какая-то актриса, приняв Дика за актера, только что приехавшего из Лондона, подошла к нему и в течение пяти минут донимала разговорами. Обнаружив ошибку, в панике бежала. Большинство участников этой компании испытывали либо высокомерное превосходство, либо острую неполноценность по отношению к миру за пределами съемочной площадки, при этом первые явно превалировали. Но все это были храбрые и трудолюбивые люди, неожиданно выдвинувшиеся на позицию знаменитостей в стране, которая вот уже более десяти лет только и хотела, чтобы ее развлекали.

Съемка закончилась, когда свет стал заволакиваться туманом – прекрасное освещение для живописи, но не для камеры, не сравнить с прозрачным воздухом Калифорнии. Никотера, проводив Розмари до машины, что-то шепнул ей на ухо; она даже не улыбнулась в ответ, лишь сухо попрощалась.

Дик и Розмари позавтракали в «Кастелли дей Чезари» – великолепном ресторане, расположенном на высоком холме, откуда открывался вид на развалины Форума, относящегося к неизвестному периоду упадка империи. Розмари выпила коктейль и немного вина, Дик – достаточно, чтобы чувство недовольства собой исчезло без следа. После этого они вернулись в отель, оживленные и счастливые, исполненные какого-то торжествующего спокойствия. Она захотела, чтобы он взял ее, и он ее взял. То, что началось на пляже как беззаветная детская влюбленность, наконец получило свое завершение.

XXI

Вечером Розмари была занята – кто-то из членов съемочной группы праздновал день рождения. В вестибюле Дика снова окликнул Коллис Клей, но ему хотелось пообедать одному, и он придумал, будто должен встретиться с кем-то в отеле «Эксельсиор». Тем не менее они выпили вместе в баре, после чего его смутное недовольство выкристаллизовалось в решимость: прогулу больше нет оправданий, пора возвращаться в клинику. Его приезд сюда был продиктован не столько безрассудной страстью, сколько романтическим воспоминанием. Любовь его жизни – это Николь, да, она часто приносила ему душевные страдания, но она была его судьбой. Время, проведенное с Розмари, можно было назвать потворством самому себе, время, проведенное с Коллисом Клеем, – ничем, помноженным на ничто.

Входя в «Эксельсиор», он лицом к лицу столкнулся с Бейби Уоррен. Ее прекрасные большие глаза, похожие на детские мраморные шарики, уставились на него с удивлением и любопытством.

– Дик! А я думала, вы в Америке. Николь с вами?

– Я вернулся в Европу через Неаполь.

Ее взгляд упал на траурную повязку у него на рукаве, и она спохватилась:

– Примите мои соболезнования.

Деваться было некуда – обедать пришлось вместе.

– Ну, рассказывайте. Все по порядку, – потребовала она.

Дик изложил ей свое видение фактов, и Бейби нахмурилась. Ей было необходимо найти виновного в катастрофе, постигшей сестру.

– Как вы думаете, правильную ли стратегию лечения выбрал доктор Домлер с самого начала?

– Да тут и выбор невелик, хотя, разумеется, личный контакт между врачом и пациентом имеет большое значение.

– Дик, я, конечно, не смею давать вам советы и притворяться, будто я вообще что-то в этом смыслю, но не кажется ли вам, что перемена обстановки благотворно сказалась бы на Николь? Не полезней ли ей было бы вырваться из больничной атмосферы и пожить «в миру», как живут все нормальные люди?

– Но ведь вы сами настаивали на клинике, – напомнил он. – Говорили, что не будете уверены в ее безопасности, пока…

– Это было тогда, когда вы вели отшельническую жизнь на Ривьере, в том доме на скале, вдали от всех. Я не имею в виду возвращение к той жизни. Я имею в виду, к примеру, Лондон. Англичане – самые уравновешенные люди на свете.

– Отнюдь, – не согласился он.

– Уж поверьте мне. Я хорошо их знаю. Было бы чудесно, если бы вы сняли дом в Лондоне на весенний сезон – у меня на примете есть один такой дивный домишко на Тэлбот-сквер, полностью меблированный. Пожить среди здравомыслящих уравновешенных англичан – это как раз то, что ей нужно.

Она бы еще долго потчевала его расхожими пропагандистскими мифами образца 1914 года, если бы он, рассмеявшись, не сказал:

– Я читал книгу Майкла Арлена, и если это то, что вы…[55]

Майкла Арлена она отмела решительным взмахом салатной ложки:

– Он пишет о дегенератах. А я имею в виду истинных англичан.

Когда она с такой легкостью отвергла своих друзей, их место в воображении Дика заняли непроницаемые лица иностранцев, наводняющих маленькие европейские отели.

– Конечно, это не мое дело, – сказала Бейби, предваряя дальнейшее наступление, – но оставить ее одну в подобной обстановке…

– Я уехал в Америку хоронить отца, – напомнил Дик.

– Это я понимаю и уже выразила вам соболезнование. – Она теребила хрустальные подвески своего ожерелья. – Но у нас теперь столько денег. Хватит на все, и прежде всего на то, чтобы позаботиться о здоровье Николь.

– Ну, прежде всего я плохо представляю себе, что мог бы делать в Лондоне.

– Почему? Думаю, вы могли бы работать там так же, как в любом другом месте.

Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на Бейби. Если ей когда-нибудь и закрадывались в голову подозрения относительно истинной мерзкой причины болезни Николь, она, разумеется, решительно отмела их, сослала в пыльный чулан, как купленную по ошибке картину.

Они продолжили разговор в «Ульпии», погребке, заставленном винными бочками, где к ним за столик подсел вездесущий Коллис Клей и где талантливый гитарист с чувством исполнял «Suona fanfara mia». [56]

– Вероятно, я не тот человек, который был нужен Николь, – сказал Дик. – Но она в любом случае вышла бы замуж за кого-нибудь вроде меня – за человека, на которого, как ей кажется, она могла бы безоговорочно положиться.

– Вы полагаете, с кем-нибудь другим она была бы более счастлива? – вдруг вслух подумала Бейби. – Конечно, это можно было бы организовать.

То, что допустила бестактность, она поняла, лишь увидев, как Дик, наклонившись вперед, обезоруживающе захохотал.

– Ох, ну вы же понимаете, что я имела в виду, – поспешила она загладить неловкость. – Вы не должны и мысли допускать, что мы не благодарны вам за все, что вы сделали. И мы отдаем себе отчет в том, как вам было трудно…