Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 62)

Сегодня ездили в Берн, там повсюду часы – так мило…

Сегодня мы забрались настолько высоко в горы, что смогли увидеть златоцветник и эдельвейсы…

После этого письма стали приходить реже, но он на все отвечал. В одном она признавалась:

Как бы я хотела, чтобы кто-нибудь влюбился в меня так, как влюблялись мальчики до моей болезни. Впрочем, наверное, пройдут годы, прежде чем я смогу даже думать о чем-то подобном.

Когда Дик по какой-то причине задержался с ответом, она не на шутку разволновалась, как волнуются в таких случаях любовники:

Может быть, я Вам надоела?.. Нельзя, наверное, так навязываться… Я всю ночь не спала от страха, что Вы заболели.

Дик и впрямь подхватил грипп. Поправившись, все письма, кроме официальной корреспонденции, он отложил на потом, а вскоре память о Николь вытеснило живое присутствие девушки из Висконсина, служившей в Бар-сюр-Об штабной телефонисткой. У нее были ярко-алые губы, как на рекламном плакате, и в офицерской столовой она получила двусмысленное прозвище «Коммутатор».

Вернулся Франц с важным видом. Дик снова подумал, что он, вероятно, мог стать превосходным клиницистом, поскольку раскатисто-певучими или отрывистыми каденциями голоса, каким он муштровал медсестер и усмирял пациентов, управляла не его нервная система, а безмерное, хотя и безобидное тщеславие. Свои истинные чувства он умел сдерживать и никому не показывал.

– Итак, о девушке, Дик, – сказал он. – Разумеется, я хочу побольше узнать о вас и сам кое-что вам рассказать, но сначала – о ней, потому что я давно ждал возможности с вами об этом поговорить.

Порывшись в шкафу, он достал из него папку с бумагами, но, пролистав их, отложил в сторону, решив, что они ему не понадобятся, и приступил к рассказу.

III

Около полутора лет назад доктор Домлер получил весьма невнятное письмо из Лозанны от некоего американца, мистера Деврэ Уоррена, из чикагских Уорренов. Они договорились о встрече, и мистер Уоррен прибыл в клинику с дочерью Николь, девушкой лет шестнадцати. С ней явно что-то было не в порядке. Сопровождавшая ее медсестра повела Николь на прогулку в парк, а мистер Уоррен остался для беседы с доктором Домлером.

Уоррен оказался чрезвычайно красивым мужчиной, которому на вид нельзя было дать и сорока. По всем статьям он был великолепным образцом типичного американца: высокий, широкоплечий, отлично сложенный – «un homme très chic», так охарактеризовал его впоследствии Францу доктор Домлер. От занятий греблей под ярким солнцем на Женевском озере белки его больших серых глаз покрылись красными прожилками, весь его облик свидетельствовал о принадлежности к породе людей, знающих толк в жизни и имеющих возможность пользоваться ее благами. Говорили они по-немецки – как оказалось, Уоррен получил образование в Геттингене. Он нервничал, дело, по которому он приехал, явно было для него мучительным.[25]

– Доктор Домлер, моя дочь страдает душевным расстройством. Я показывал ее множеству специалистов, нанимал ей сиделок, дважды посылал в санатории, но все это не произвело никакого положительного эффекта, и мне настойчиво порекомендовали обратиться к вам.

– Отлично, – сказал доктор Домлер. – Тогда расскажите мне, пожалуйста, все с самого начала.

– Я не знаю, что считать началом; ни в моей семье, ни в семье жены, по крайней мере насколько мне известно, не было душевнобольных. Мать Николь умерла, когда девочке было одиннадцать лет, и я, возложив ее образование на гувернанток, стал для нее отцом и матерью в одном лице… да, и отцом, и матерью.

Он произнес это с душевной болью. Доктор Домлер заметил слезы, сверкнувшие в уголках его глаз, и впервые ощутил в его дыхании легкий запах виски.

– Она была очаровательным ребенком, ее все обожали, все, кто ее знал, – стремительная, как вихрь, и безмятежная, как птичка. Любила читать, рисовать, танцевать, играть на фортепьяно. Помню, жена говорила, что она, единственная из наших детей, никогда не плакала по ночам. У меня есть еще старшая дочь и был сын, он умер, но Николь была… она всегда была… ах, Николь…

Он замолчал, и доктор Домлер подсказал ему:

– Она была совершенно нормальным, жизнерадостным и счастливым ребенком?

– Абсолютно. – Он снова замолчал.

Доктор Домлер не торопил его. Мистер Уоррен тряхнул головой, испустил долгий выдох, бросил быстрый взгляд на доктора Домлера, потом уставился в пол.

– С полгода, а может, месяцев восемь или даже десять назад – не могу сказать точно, потому что не помню, где мы тогда были, – она начала вести себя необычно, очень странно. Первой на это обратила мое внимание старшая дочь. Потому что мне Николь казалась такой же, как всегда, – поспешно добавил он, словно кто-то обвинял в случившемся именно его, – все той же прелестной маленькой девочкой. Первым звонком была история с лакеем.

– Так-так, – вставил доктор Домлер, кивая своей почтенной головой, как будто подобно Шерлоку Холмсу ждал, что именно лакей, и никто иной, должен появиться в этом месте рассказа.

– У меня был лакей, много лет служивший в нашем доме, – кстати, швейцарец. – Он взглянул на доктора Домлера, как будто ждал от него патриотического одобрения. – И Николь вдруг пришла в голову безумная идея: ей стало казаться, что он к ней откровенно неровно дышит. Разумеется, тогда я ей поверил и уволил лакея, но теперь понимаю, что все это было чистейшим вздором.

– А в чем именно она его обвиняла?

– В том-то и дело – врачи не могли добиться от нее ничего определенного. Она лишь смотрела на них так, будто они сами должны это понять, но явно имела в виду какие-то непристойные посягательства с его стороны – в этом она не оставляла нам никаких сомнений.

– Понимаю.

– Конечно, я читал о женщинах, которые, оставшись одинокими, придумывают каких-то мужчин, которые якобы прячутся у них под кроватью, но откуда у Николь могла появиться такая навязчивая идея? Поклонников у нее было – пруд пруди. Мы жили тогда в Лейк-Форесте – это дачное место неподалеку от Чикаго, у нас там дом – и она днями напролет играла в гольф или в теннис с молодыми людьми. Многие из них были в нее влюблены.

Все то время, пока Уоррен вел свой рассказ, у сухонького старичка доктора Домлера где-то на периферии сознания время от времени возникали воспоминания о Чикаго. В молодости у него была возможность переехать туда, окончить аспирантуру и занять впоследствии должность доцента в тамошнем университете – глядишь, и разбогател бы, и стал бы владельцем собственной клиники, а не второстепенным акционером чужой. Но тогда, скромно оценив свои знания как скудные и сопоставив их с бескрайностью тамошних прерий и пшеничных полей, он решил отказаться. Однако он много прочел в те времена о Чикаго, о знаменитых землевладельческих родах Арморов, Палмеров, Филдов, Крейнов, Уорренов, Свифтов, Маккормиков, многих других, и с тех пор у него перебывало немало пациентов из чикагской и нью-йоркской знати.

– Ее состояние все ухудшалось, – продолжал между тем Уоррен. – У нее началось что-то вроде припадков, она заговаривалась, несла какой-то бред. Ее сестра кое-что записывала… – Он протянул врачу листок, сложенный в несколько раз. – Почти всегда это были фантазии о каких-то мужчинах, намеревавшихся напасть на нее, – знакомых или совсем незнакомых, с улицы – каких угодно…

Он поведал об ужасах, через которые пришлось пройти семье из-за свалившейся на нее беды, об их смятении и горе, об оказавшихся бесполезными усилиях вылечить Николь в Америке и, наконец, о том, как в надежде на целебный эффект перемены места он, невзирая на опасность атак с подводных лодок, привез дочь в Швейцарию.

– На американском крейсере, – не без высокомерия уточнил он. – Мне удалось это устроить благодаря счастливой случайности. Позвольте добавить к слову, – он виновато улыбнулся, – что, как говорится, деньги для меня не проблема.

– Разумеется, – сухо согласился Домлер.

Он пытался понять, зачем и в чем именно этот человек ему лжет. Или если не лжет, то почему фальшь так и витает в воздухе, исходя от импозантной фигуры в твидовом костюме, вальяжно, с непринужденностью спортсмена, расположившейся в кресле? Там, снаружи, в холодном февральском парке, была настоящая трагедия – юная птичка с перебитыми крыльями, а здесь, внутри, все было как-то мелко, мелко и неправильно.

– Я бы хотел теперь несколько минут поговорить с вашей дочерью, – сказал Домлер, переходя на английский, словно это могло их сблизить.

Позднее, когда Уоррен, оставив дочь в клинике, вернулся в Лозанну и прошло еще несколько дней, Домлер и Франц записали в истории болезни Николь: «Диагноз: шизофрения. Стадия обострения, идущая на спад. Боязнь мужчин не конституциональна, а является симптомом болезни… Прогноз неясен» – и стали с растущим интересом день за днем ждать обещанного повторного визита мистера Уоррена.

Однако тот не спешил. Прождав еще недели две, Домлер написал ему, а не получив ответа, решился на шаг, который по тем временам можно было бы счесть опрометчивым: он позвонил в «Гранд-отель» в Веве и узнал от лакея мистера Уоррена, что в настоящий момент его хозяин собирается отплывать в Америку и занят приготовлениями. Однако при мысли, что сорок швейцарских франков напрасно обременят бюджет клиники, видимо, кровь, пролитая швейцарскими гвардейцами при защите дворца Тюильри, взыграла в докторе Домлере, и мистеру Уоррену все же пришлось подойти к телефону.[26]