Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 12)

В дополнение ко всему я припоминаю, что по меньшей мере однажды я встретил там Фаустину О’Брайен, а кроме нее – сестер Бедекер, молодого Брюэра, потерявшего на войне нос, мистера Альбруксбергера и его невесту мисс Хааг, Ардиту Фицпитерс и мистера П. Джуэтта, некогда стоявшего во главе Американского легиона, и мисс Клаудию Хип со своим спутником, официально считавшимся ее шофером, и принца какого-то королевства, которого мы прозвали Герцогом, чье имя я давно позабыл, если вообще знал его.

Все эти люди приезжали в дом Гэтсби тем летом.

Как-то в конце июля, часов в девять утра, к моему дому, подпрыгивая на ухабах подъездной дорожки, подкатил роскошный автомобиль Гэтсби и огласил тишину мелодичным гудком клаксона. Это был его первый визит ко мне, хотя до этого я дважды побывал на его вечеринках, летал вместе с ним на гидроплане и, поддавшись его настойчивым уговорам, довольно часто загорал на его пляже.

– Доброе утро, старина. Мы условились нынче вместе пообедать, и я решил за вами заехать.

Он сидел в машине, небрежно облокотившись о приборную панель и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. В его движениях ощущалась некая свобода, свойственная, пожалуй, только американцам. Подобная манера, на мой взгляд, обусловлена тем, что человек не занимался работой, связанной с поднятием тяжестей, а в детстве его не заставляли сидеть прямо; добавьте к этому довольно своеобразную грацию наших спортивных игр – нервных и динамичных. У Гэтсби это проявлялось в беспокойстве, постоянно пробивавшемся сквозь светскую сдержанность его поведения. Он ни секунды не мог пребывать в неподвижности – то притопывал ногой, то нетерпеливо сжимал и разжимал кулак.

Он заметил, что я с восхищением разглядываю автомобиль.

– Хороша, верно, старина? – Он спрыгнул на землю, чтобы я мог получше рассмотреть машину. – Вы ее раньше видели?

Я видел ее. Ее все видели. Она играла сочно-кремовой покраской и сверкала хромом и никелем. Во всю ее невообразимую длину горделиво выстроились отделения для шляп, закусок и инструментов; причудливо изогнутые ветровое и боковые стекла дробили солнце на мириады слепящих зайчиков. Мы расположились в оранжерее зеленой кожи за рядами стеклянных створок и зеркал и поехали в Нью-Йорк.

За последний месяц я разговаривал с ним пять-шесть раз и, к своему удивлению, обнаружил, что сказать ему было практически нечего. Так что мое первое впечатление о нем как о загадочной и значительной личности постепенно улетучилось, и он стал просто владельцем находившегося по соседству роскошного особняка, время от времени превращавшегося в огромную ресторацию.

Да тут еще эта непонятная поездка. Не успели мы доехать до Уэст-Эгга, как он начал обрывать на полуслове свои изысканно построенные фразы и в нерешительности похлопывать себя по колену, обтянутому светло-коричневыми костюмными брюками.

– Послушайте, старина, что вы все-таки обо мне думаете? – вдруг огорошил он меня вопросом.

Придя в легкое замешательство, я принялся отвечать расхожими штампами, которые и служат ответами на подобные вопросы.

– Так вот, я расскажу вам о своей жизни, – прервал он меня. – Я не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне превратное мнение, основанное на услышанных сплетнях и небылицах.

Выходит, он знал о странных обвинениях, придававших особый привкус приглушенным разговорам на его вечеринках.

– Расскажу все как на духу. – Он вдруг поднял правую руку, словно призывая кару небесную немного подождать. – Я – единственный отпрыск богатого семейства Среднего Запада, остальные его члены уже отошли в мир иной. Вырос я в Америке, но учился в Оксфорде, поскольку все мои предки получали образование именно там. Это семейная традиция.

Он искоса посмотрел на меня – и тут-то я понял, откуда у Джордан Бейкер такая уверенность в том, что он лжец. Слова «учился в Оксфорде» он произнес скороговоркой, едва не глотая их, чуть ли не давясь ими, словно они причиняли ему какое-то беспокойство. И эта неуверенность перечеркивала все им сказанное, наводя меня на мысль, что в его прошлом все-таки есть какие-то темные пятна.

– А откуда со Среднего Запада? – вскользь поинтересовался я.

– Из Сан-Франциско.

– Ах вот как…

– Все мои родственники умерли, и я унаследовал большое состояние.

Его голос сделался напыщенно-скорбным, словно до сих пор его одолевали воспоминания о безвременно отошедшем в небытие клане Гэтсби. Я было решил, что он меня разыгрывает, но один-единственный взгляд на него убедил меня в обратном.

– После этого я жил, как молодой раджа, в европейских столицах – в Париже, Венеции, Риме, – собирая драгоценные камни, преимущественно рубины, охотился на крупного зверя, немного рисовал – так, для себя – и пытался забыть нечто очень печальное, что произошло со мной много лет назад.

Усилием воли я подавил в себе язвительный смех. Все его фразы были настолько ходульными, что создавалось впечатление, будто передо мной некий кукольный персонаж в тюрбане, у которого изо всех дыр сыплются опилки, в то время как он преследует тигра в Булонском лесу.

– Потом разразилась война, старина. Я воспринял ее с облегчением, и мне очень хотелось погибнуть, но смерть обходила меня стороной, словно заколдованного. Я начал воевать в чине старшего лейтенанта. В Аргоннском лесу я с двумя пулеметными полуротами вырвался так далеко вперед, что на обоих флангах у нас образовались разрывы метров по шестьсот, где пехота продвинуться не смогла. Мы удерживали позиции двое суток, сто тридцать человек с шестнадцатью «льюисами», и когда наконец пехоте удалось прорваться нам на выручку, среди гор вражеских трупов по нашивкам убитых установили, что нас пытались отбросить три немецкие дивизии. Меня повысили до майора, и я получил награды от всех союзных держав – даже от Черногории, крохотной Черногории на берегу Адриатики!

Крохотной Черногории! Эти слова он произнес с подъемом и, улыбнувшись, кивнул. Его улыбка словно включала в себя бурную историю Черногории и выражала солидарность с мужественной борьбой ее маленького, гордого народа. Она выражала понимание всех политических предпосылок, послуживших причиной для вручения этого скромного, но чистосердечного дара. Мое недоверие сменилось восхищением; я как будто наскоро перелистал десяток журналов.

Он полез в карман, и в мою ладонь упал кусочек металла на шелковой ленте.

– Это та самая награда от Черногории.

К моему удивлению, она выглядела как настоящая. На аверсе я прочел круговую надпись: «Ordery di Danilo. Montenegro, Nicolas Rex».

– Переверните.

«Майору Джею Гэтсби, – прочел я на реверсе. – За исключительную доблесть».

– Вот еще одна вещица, которая всегда при мне. На память об Оксфорде. Снято во внутреннем дворе Тринити-Колледжа. Слева от меня – нынешний граф Донкастер.

На фотографии шестеро молодых людей в блейзерах непринужденно улыбались в объектив, стоя под высокой аркой, за которой виднелись многочисленные шпили. Одним из них был Гэтсби с крикетной битой в руке. На фото он выглядел моложе, но не намного.

Значит, все это было правдой. Я представил себе тигровые шкуры, украшавшие его палаццо на Большом канале в Венеции; ясно увидел, как он открывает ларец с рубинами, чтобы их темно-багряное сияние ненадолго уняло неотступную боль в его разбитом сердце.

– У меня к вам нынче будет огромная просьба, – сказал он, с видимым удовлетворением пряча свои сувениры в карманы, – поэтому я решил, что вам следует кое-что обо мне знать. Мне не хотелось, чтобы вы считали меня очередным ничтожеством. Видите ли, я, как правило, оказываюсь в окружении незнакомых мне людей, поскольку я скитаюсь с места на место, пытаясь забыть печальную историю, случившуюся со мной много лет назад. – Он на мгновение умолк. – Сегодня вы ее услышите.

– За обедом?

– Нет, чуть позже. Я случайно узнал, что вы пригласили мисс Бейкер на чай.

– Вы хотите сказать, что влюблены в мисс Бейкер?

– Нет, старина, отнюдь нет. Однако мисс Бейкер любезно согласилась поговорить с вами об одном деле.

Я понятия не имел, в чем может заключаться это самое «дело», и ощутил скорее раздражение, нежели любопытство. Я приглашал Джордан на чай не для того, чтобы обсуждать мистера Джея Гэтсби и его дела. Я был уверен, что его просьба окажется совершенно фантастической, и пожалел о том, что в свое время вообще согласился ступить на его лужайку, переполненную гостями.

Больше он не произнес ни слова. По мере нашего приближения к городу к нему возвращалась холодная корректность. Мы проехали Порт-Рузвельт, где нам на минуту открылись стоявшие на рейде океанские лайнеры с красными полосами на трубах и бортах, после чего помчались по мощенным булыжником улицам трущоб мимо темных салунов конца девятнадцатого века с облупившейся позолотой на вывесках. Затем по обе стороны дороги потянулась долина шлака, и я мельком увидел миссис Уилсон, надрывавшуюся у ручного насоса бензоколонки.

Рассекая воздух, словно крыльями, широким бампером, мы с ходу проскочили половину Астории – однако лишь половину, поскольку не успели мы оказаться среди частокола опорных свай нью-йоркской надземки, как я услышал знакомое тарахтенье мотоцикла, и с нами поравнялся рассерженный полицейский.

– Все в порядке, старина! – прокричал Гэтсби.