Фрэнсис Фицджеральд – Три часа между рейсами (страница 28)

— Больше мы этого делать не будем. Я и сама никак не опомнюсь.

Далее Дональд произнес одну из тех банальных фраз, которые могут значить очень многое либо не значить ничего:

— Еще не хватало нам снова влюбиться друг в друга.

— Прекрати! — Она рассмеялась, но почти беззвучно. — Прошлое не вернуть. Это был лишь мгновенный порыв, о котором я постараюсь забыть.

— Не рассказывай об этом мужу.

— Почему бы и нет? Я не держу от него секретов.

— Его это больно заденет. Никогда не рассказывай мужчине такие вещи.

— Ладно, не буду.

— Поцелуй меня еще раз, — вырвалось у него, однако Нэнси уже открыла новую страницу и радостно ткнула пальцем в фотографию.

— А вот и ты! — сказала она. — Как раз вовремя нашелся!

На снимке он увидел маленького мальчика в шортах, стоявшего на пирсе, а позади него виднелась парусная шлюпка.

— Я помню, — сказала она, торжествующе смеясь. — Отлично помню тот самый день. Снимала Китти, а потом я украла у нее это фото.

С первого взгляда Дональд не узнал себя на снимке, а потом присмотрелся, нагнувшись поближе, — не узнал себя совершенно.

— Это вовсе не я, — сказал он.

— Именно ты. Снимок сделан во Фронтенаке в то лето, когда… словом, когда мы часто лазили в пещеру.

— В какую пещеру? Я всего-то три дня провел во Фронтенаке. — Он вгляделся в слегка пожелтевший снимок. — И это точно не я. Это Дональд Бауэрс. Мы с ним были немного похожи.

Теперь она уставилась на него, откинувшись назад и как бы сразу отдалившись.

— Но ты ведь и есть Дональд Бауэрс! — вскричала она громче прежнего, но сразу же поправилась: — Нет, конечно же. Ты — Дональд Плант.

— Я так и сказал тебе по телефону.

Она поднялась с дивана, шокированная этим открытием:

— Плант! Бауэрс! Я что, схожу с ума? Или это из-за виски? Как-то все смешалось в голове, когда я тебя увидела. Ну-ка, вспомни — что я тебе наговорила?

Он постарался изобразить полное спокойствие и перевернул очередную страницу.

— Да ничего особенного, — сказал он, меж тем как перед мысленным взором мелькали картины, увы, без его участия: Фронтенак, пещера, Дональд Бауэрс… — И все же это ты меня отшила!

Нэнси уже находилась в противоположном конце комнаты.

— Только никому не рассказывай эту историю, — сказала она. — Слухи расходятся быстро.

— Да тут и рассказывать-то нечего! — заверил он, но при этом подумал: «Так, значит, она впрямь была гадкой девчонкой».

И в следующий миг его накрыла волна жгучей, бешеной ревности к маленькому Дональду Бауэрсу — притом что он, казалось, навсегда изгнал ревность из своей жизни. Быстрыми шагами он пересек комнату, этим движением словно обращая в ничто двадцать прошедших лет и сам факт существования Уолтера Гиффорда.

— Поцелуй меня еще раз, Нэнси, — попросил он, опускаясь на одно колено рядом с ее стулом и кладя руку ей на плечо.

Но она резко отстранилась:

— Ты опоздаешь на свой рейс.

— Пустяки. Я могу его пропустить. Сейчас это не имеет значения.

— Прошу тебя, уйди, — сказала она холодно. — И попытайся понять, каково мне сейчас.

— Сейчас ты ведешь себя так, будто совсем меня не помнишь! — вскричал он. — Неужели ты не помнишь Дональда Планта?

— Отчего же, я помню и тебя… Но это было так давно. — В ее голосе вновь появились жесткие нотки. — Для вызова такси звони «Крествуд восемьдесят четыре восемьдесят четыре».

…Всю дорогу до аэропорта Дональд обескураженно покачивал головой. Он уже полностью пришел в себя, но пока что был не в силах осмыслить происшедшее. И только когда самолет с ревом взмыл в темное небо и пассажиры образовали свой маленький мирок, оторванный от большого мира внизу, начала вырисовываться некая аналогия между той встречей и этим полетом. Пять ослепляющих минут он прожил как безумец одновременно в двух мирах — он был двенадцатилетним мальчиком и мужчиной тридцати двух лет, и эти две сущности слились в нем неразрывно и безнадежно.

Дональд многое утратил за эти часы между рейсами, но, поскольку вторая половина нашей жизни и так большей частью состоит из утрат, данное обстоятельство можно считать не столь существенным.

Истории Пэта Хобби[85]

(1940–1941)

Рождественский подарок Пэта Хобби[86]

I

На киностудии был сочельник. К одиннадцати утра Санта-Клаус успел навестить бо́льшую часть ее немалого населения, одарив каждого сообразно заслугам и рангу.

Щедрые подношения от продюсеров звездам и от агентов — продюсерам уже нашли своих получателей в кабинетах и бунгало; в каждом съемочном павильоне только и было разговоров что о забавных подарках, сделанных актерами режиссерам и режиссерами — актерам; ручейки шампанского дотекли из рекламных отделов до журналистов и рецензентов. Конверты с купюрами разного достоинства — пятьдесят, десять, пять долларов — от продюсеров, режиссеров и сценаристов, подобно манне небесной, сыпались на средний и младший персонал.

Однако в этом круговороте даров иногда встречались исключения. Одним из таковых был Пэт Хобби, который за двадцать лет в кинобизнесе четко усвоил правила игры и сумел накануне праздника избавиться от своей секретарши. С минуты на минуту ему должны были прислать новую, но та уж никак не могла рассчитывать на презент от шефа в свой первый рабочий день.

Дабы скоротать ожидание, Пэт прогулялся по коридору, заглядывая в распахнутые двери офисов в поисках признаков жизни, а затем остановился поболтать с Джо Хоппером из сценарного отдела.

— Не так оно бывало в старые времена, — заметил он скептически. — Раньше в сочельник бутылки стояли на каждом столе.

— И сейчас кое-где стоят.

— Именно что кое-где, — вздохнул Пэт. — А на закуску мы просматривали самые смачные сцены, удаленные из фильмов при монтаже.

— Слыхал я об этих винегретах из цензурных вырезок, — сказал Хоппер.

Пэт кивнул, глаза его увлажнились при воспоминании.

— То-то была потеха! Публика — в лежку, животики надрывали от хохота…

Он прервался при виде женщины с блокнотом в руке, входящей в его каморку дальше по коридору, — и это вернуло его к печальной действительности.

— Гуддорф засадил меня за работу на все праздники, — горько посетовал он.

— Я бы ни за что не согласился.

— И я бы тоже, да только мои четыре недели истекают в пятницу, и, если я попытаюсь взбрыкнуть, он просто не продлит контракт.

Кивнув на прощание, Хоппер пошел своей дорогой. Он уже знал, что контракт Пэта не будет продлен в любом случае. Его наняли для переложения в сценарий какого-то ковбойского романа, но ребята из отдела, занимавшегося доводкой диалогов, жаловались, что у Пэта сплошь идут или заезженные штампы, или вообще бред сивой кобылы.

— Я — мисс Кэгл, — представилась новая секретарша (на вид лет тридцати шести, увядающая красотка, энтузиазма никакого, но свое дело, похоже, знает).

Она подошла к столу, проверила пишущую машинку, потом села на стул — и вдруг разрыдалась.

Пэт вздрогнул от неожиданности. Строгий самоконтроль, особенно среди сотрудников низшего звена, был здесь незыблемым правилом. Будто мало ему расстройств из-за того, что приходится работать в канун Рождества… Хотя это все же лучше, чем не работать вовсе. Пэт вернулся к двери и закрыл ее — еще не хватало, чтобы кто-нибудь проходящий заподозрил его в оскорблении женщины.

— Ну-ну, успокойтесь, — сказал он. — Нынче Рождество, как-никак.

Всплеск эмоций постепенно угас. Она выпрямилась, хлюпая носом и утирая глаза.

— Поверьте, все не так уж плохо, как может показаться, — заявил Пэт, но без убежденности в голосе. — А что, собственно, случилось? Вас грозятся уволить?

Она отрицательно качнула головой, всхлипнула в последний раз и раскрыла свой блокнот.

— На кого вы работали до сих пор? — спросил Пэт.

Она ответила с неожиданной злостью, сквозь зубы:

— На мистера Гарри Гуддорфа.

Вечно красные и заплывшие глаза Пэта широко раскрылись от удивления. Теперь он вспомнил, что раньше видел ее в приемной Гарри.