Фрэнсис Фицджеральд – Прекрасные и обреченные. По эту сторону рая (страница 34)

В переполненном вагоне поезда, следующего в Нью-Йорк, место за ними занял громогласно сопящий латиноамериканец, последние трапезы которого, несомненно, состояли исключительно из чеснока. Добравшись до своей квартиры, они испытали чувство невыразимого облегчения, готового обернуться истерикой. Глория тут же ринулась принимать горячую ванну в своей безупречной ванной комнате. В течение последующей недели при каждом упоминании о будущем жилье оба супруга демонстрировали полную несостоятельность.

В конце концов вопрос решился сам собой, причем неожиданно романтичным образом. Однажды пополудни Энтони влетел в гостиную, буквально светясь осенившей его идеей.

– Вот оно! – радостно выкрикивал он, будто только что изловил мышь. – Мы покупаем автомобиль.

– Черт возьми! У нас и без того хлопот хватает.

– Погоди, дай объяснить. Мы просто оставим вещи у Дика и просто забросим пару чемоданов в машину… ну, ту, которую купим. Если мы собираемся жить в деревне, без автомобиля все равно не обойтись. И просто направляемся в сторону Нью-Хейвена. Понимаешь, стоит отъехать подальше от Нью-Йорка, куда не добраться пригородным поездом, и арендная плата становится дешевле. И как только подыщем подходящий дом, тут же обоснуемся.

Без конца перемежая свою речь успокоительным словом «просто», Энтони снова пробудил у Глории впавший в летаргический сон энтузиазм. Он мерил комнату энергичными шагами, создавая обманчивое впечатление неуемной деловитости, сметающей на своем пути все преграды.

– Решено, завтра покупаем автомобиль.

Неделю спустя проза жизни, вечно хромающая следом за мчащейся семимильными шагами фантазией, узрела супругов за пределами города в дешевом, но сверкающем двухместном автомобиле с открытым кузовом. И наблюдала, как они пробираются через хаотичную неразбериху Бронкса, а потом едут по обширной мрачной местности, где унылые сине-зеленые пустыри чередуются с пригородами, в которых бурлит уродливая повседневность. За пределы Нью-Йорка они выехали в одиннадцать, и уже давно минул полный жаркого блаженства полдень, когда машина лихо катила по Пелэму.

– Нет, это не населенные пункты, – презрительно процедила Глория, – а просто городские кварталы, которые равнодушно и бездумно расшвыряли по пустошам. Наверное, у всех здешних мужчин усы перепачканы кофе, который они второпях пьют по утрам.

– И играют в пинокль в пригородных поездах, которые везут их на работу и обратно.

– А что такое пинокль?

– Ну не воспринимай все так буквально. Почем мне знать? Но, по-моему, эти люди просто обязаны в него играть.

– Мне нравится слово «пинокль». Звук похож на хруст пальцев или что-то в этом роде… Давай я сяду за руль.

Энтони бросил на жену подозрительный взгляд.

– Можешь поклясться, что хорошо водишь машину?

– С четырнадцати лет.

Энтони бережно затормозил у обочины, и они поменялись местами. В следующее мгновение машина со страшным скрежетом рванула с места под аккомпанемент звонкого смеха Глории, который не на шутку встревожил ее мужа и показался в высшей степени неприличным.

– Поехали! – взвизгнула Глория. – Ух ты!

Головы супругов откинулись назад, как у связанных одной ниточкой марионеток, и машина понеслась вперед, с ревом обогнув фургон молочника, что стоял на дороге. Водитель фургона вскочил на сиденье и что-то орал им вслед. Придерживаясь традиций, существующих на дороге с незапамятных времен, Энтони ответил парой метких фраз относительно грубого ремесла молочника, но тут же прекратил упражнения в остроумии, сосредоточив внимание на Глории. Он все больше убеждался, что допустил непростительную ошибку, позволив жене сесть за руль. Водителем она была весьма экстравагантным и в высшей степени неосмотрительным.

– Не забывай, – заметно нервничая, предупредил он Глорию. – Продавец сказал, первые пять тысяч нельзя ехать быстрее двадцати миль в час.

Глория коротко кивнула и чуть прибавила скорость, явно намереваясь как можно скорее преодолеть запретное расстояние. Немного подождав, Энтони сделал вторую попытку:

– Видишь тот знак? Хочешь, чтобы нас задержали?

– Ой, ради Бога! – раздраженно крикнула Глория. – Ты всегда преувеличиваешь!

– Но мне не хочется попасть под арест.

– А кто тебя арестовывает? Какой же ты настырный… повторяется история с лекарством от кашля, которое заставлял выпить вчера вечером.

– Для твоего же блага.

– Ха! Будто снова живу с мамочкой.

– Что ты такое говоришь?!

За поворотом показалась фигура полицейского и быстро исчезла из поля зрения.

– Видела? – требовательно спросил Энтони.

– Ох, ты выводишь меня из терпения! Ведь он нас не арестовал, так?

– Когда арестует, будет поздно, – с блеском парировал Энтони.

Ответ Глории был полон презрения и обиды:

– Эта старая колымага не выжимает и тридцати пяти миль.

– Она не старая.

– Да из нее уже и дух вон.

В тот день, помимо мешков с бельем и аппетита Глории, триаду поводов для раздора увенчал автомобиль. Энтони предупреждал жену о железнодорожных переездах, указывал на встречные машины и в конце концов добился своего: между городами Ларчмонт и Рай кипящая яростью, разобиженная Глория уступила руль и заняла место рядом с мужем.

Однако именно ее гневное молчание и помогло воплотить в жизнь абстрактный образ серого домика, так как на выезде из Рая Энтони, не выдержав гнетущей тишины, уныло покорился и руль снова оказался в руках у Глории. С немой мольбой в глазах смотрел он на Глорию, а та, мгновенно повеселев, обещала вести машину более осторожно. Но невоспитанный трамвай нахально отказывался съехать с рельсов, и Глории пришлось свернуть в боковую улочку. В тот день она так и не сумела выехать на Почтовый тракт. Улица, которую супруги ошибочно приняли за главную дорогу, утратила какое-либо с ней сходство, когда машина отъехала на пять миль от Кос-Коба. Вместо макадама появился гравий, вскоре сменившийся проселочной грязью. Хуже того, дорога стала сужаться, а по краям появились ряды кленов, а сквозь них просачивались лучи движущегося к западу солнца, которое производило бесконечные эксперименты с играющими на траве тенями.

– Вот мы и заблудились, – посетовал Энтони.

– Прочти этот знак!

– Мариэтта – пять миль. Что еще за Мариэтта?

– Никогда не слышала, но все равно едем дальше. Здесь не развернуться, а там, возможно, есть объездной путь на Почтовый тракт.

Дорога была изрыта колеями, то тут, то там выступали валуны. Мелькнули и исчезли три фермерских дома. Городок вынырнул скоплением тусклых крыш, сгрудившихся вокруг высокой колокольни.

Потом Глория замешкалась на развилке, а когда определилась с выбором, было уже поздно: налетев на пожарный гидрант, она буквально вырвала из машины коробку передач.

Местный агент по продаже недвижимости показывал им серый домик уже в темноте. Энтони и Глория наткнулись на него западнее поселка, где он прислонился к небу, похожему на синий плащ, застегнутый на мелкие пуговички-звезды. Серый дом стоял здесь с тех пор, когда всех женщин, которые держали кошек, считали ведьмами, когда Пол Ревир делал вставные зубы в Бостоне, готовясь пробудить великих коммерсантов, а наши доблестные предки покидали Вашингтон. За время, прошедшее с той поры, укрепили балками ненадежный угол, переделали изнутри и отштукатурили, расширили, пристроив кухню и боковую веранду. А в остальном, не считая крыши кухни, которую какой-то развеселый олух покрыл красной жестью, дом хранил вызывающе колониальный вид.

– Каким ветром вас занесло в Мариэтту? – поинтересовался агент по продаже недвижимости тоном, в котором сквозили нотки подозрительности. Он как раз показывал супругам четыре просторные спальни, где так легко дышится.

– Машина сломалась, – пояснила Глория. – Я наехала на пожарный гидрант, и пришлось отбуксировать нас в гараж, а там мы и увидели вашу вывеску.

Агент кивнул, не в силах уразуметь стихийные действия супружеской пары. От манеры принимать серьезные решения без предварительного полугодичного обдумывания и взвешивания всех мелочей отдавало чем-то безнравственным.

Тем же вечером они подписали договор об аренде и, полные ликования, вернулись на машине агента в охваченную дремотой старенькую гостиницу в Мариэтте. Она в силу ветхости не могла служить приютом даже для случайных непристойных шалостей и сопутствующего им веселья, характерных для сельских придорожных трактиров. Полночи Глория и Энтони пролежали без сна, строя планы дальнейшей жизни в сером домике. Энтони намеревался приступить к работе над своим трудом по истории, проявить небывалую прыть и снискать тем самым расположение цинично настроенного деда… А когда починят машину, они обследуют окрестности и станут членами ближайшего «очень милого» клуба, где Глория сможет играть в гольф, пока Энтони будет заниматься работой. Разумеется, эта идея принадлежала Энтони. Что до Глории, она хотела только читать и предаваться мечтам, а еще – чтобы ангелоподобная служанка, которая пока обитает в неведомых краях, приносила сандвичи с помидорами и поила лимонадом. В промежутках между написанием параграфов Энтони придет поцеловать жену, а она будет нежиться в гамаке… Гамак! Стимул для новых мечтаний, созвучных с его воображаемым ритмом, когда он раскачивается на ветру, а волны солнечного света плывут по полю колышущейся пшеницы, или пыльная дорога, испещренная первыми каплями, постепенно темнеет под тихим летним дождем…