Фрэнсис Бернетт – Маленький лорд Фаунтлерой (страница 10)

Миссис Эррол печально улыбнулась.

– Его сиятельство не знает, что отбирает у меня, – сказала она с грустью. Потом подняла голову и посмотрела на адвоката. – Не могли бы вы сказать ему, что я не хотела бы брать у него денег?

– Денег! – удивленно повторил мистер Хэвишем. – Вы о содержании, которое он вам назначил?

– Да, – просто ответила она. – Мне бы не хотелось получать содержание. Дом я вынуждена принять – и благодарна графу за то, что позволил мне жить рядом с сыном; но у меня есть кое-какие собственные средства, которых вполне хватит для простой жизни, а больше мне ничего не нужно. Раз он так меня не любит, мне будет казаться, будто я продаю ему Седрика. Я расстаюсь с сыном лишь по любви – я так люблю его, что готова забыть себя ради его блага, и еще потому, что этого хотел бы его отец.

Мистер Хэвишем потер подбородок.

– Весьма необычное решение, – сказал он. – Он очень рассердится. Он этого не поймет.

– Думаю, поймет, когда поразмыслит, – сказала она. – Деньги мне не нужны, и с чего мне принимать подарки от человека, который ненавидит меня настолько, что забирает у меня моего малыша – ребенка его собственного сына?

Несколько мгновений мистер Хэвишем молчал с задумчивым видом.

– Я передам ваше послание, – пообещал он наконец.

Потом был подан ужин, и они все вместе сели за стол – огромная кошка уселась на стул подле Седрика и величественно промурлыкала всю трапезу.

Когда позднее тем же вечером мистер Хэвишем явился в замок, его сразу же провели к графу. Тот сидел у камина в роскошном мягком кресле, положив ногу на подагрический табурет. Глаза его под кустистыми бровями глядели холодно, но мистер Хэвишем видел, что за притворной невозмутимостью таятся волнение и скрытый интерес.

– Что ж, Хэвишем, – сказал он, – вернулись, значит? Какие вести?

– Лорд Фаунтлерой с матерью прибыли в Корт-Лодж, – ответил мистер Хэвишем. – Они прекрасно перенесли путешествие и вполне здоровы.

Граф хмыкнул, нервно похлопывая ладонью по ручке кресла.

– Рад слышать, – немного нетерпеливо отрезал он и добавил: – Отлично. Присаживайтесь. Выпейте вина, отдохните. Что еще?

– Сегодня его милость останется с матерью. Завтра я доставлю его в замок.

Подняв руку, лежавшую на подлокотнике, старик прикрыл ею глаза.

– Ну, – сказал он, – продолжайте. Я ведь велел вам не писать мне об этом деле, так что вовсе ничего не знаю. Что он за мальчишка? Мать меня не интересует. Каков он сам?

Мистер Хэвишем сделал маленький глоток портвейна, который налил для себя, и сел со стаканом в руке.

– Не так-то просто дать оценку характеру семилетнего ребенка, – осторожно начал он.

Предрассудки графа были весьма сильны. Он резко вскинул голову; с его губ сорвалось крепкое словцо.

– Дурак, значит? – спросил он. – Или неуклюж? Американская кровь сказывается?

– Не думаю, что она ему повредила, милорд, – ответил адвокат в своей сухой, осторожной манере. – Я не слишком хорошо разбираюсь в детях, но мне показалось, что это замечательный ребенок.

Его речь всегда отличалась невозмутимостью и взвешенностью, но сейчас он постарался говорить даже чуть сдержанней, чем обычно. Острый ум подсказал ему, что будет лучше, если граф составит собственное мнение, – пусть первая беседа с внуком застанет его врасплох.

– Здоровый и развитой? – спросил милорд.

– Насколько я могу судить, отменно здоровый и достаточно развитой, – ответил адвокат.

– Не кривобок ли, не похож на пугало? – продолжал допытываться граф.

Тонкие губы мистера Хэвишема тронула едва заметная улыбка. Перед его мысленным взором возникла картина, оставленная им в Корт-Лодж: очаровательный изящный мальчик, с уютной беззаботностью раскинувшийся на тигровой шкуре, спутанная россыпь светлых кудрей, ясное розовощекое личико.

– Я бы сказал, среди прочих мальчишек его можно посчитать красивым, милорд, – сказал он, – хоть из меня, пожалуй, не лучший судья. Но осмелюсь предположить, вы найдете, что он несколько отличается от большинства английских детей.

– Не сомневаюсь, – осклабился граф, вздрогнув от приступа подагрической боли. – Мне не раз доводилось слышать, что американские дети – нахальные маленькие попрошайки.

– Здесь речь не о нахальстве, – сказал мистер Хэвишем. – Мне сложно описать, в чем заключается это отличие. Он чаще общался с пожилыми людьми, чем с детьми, и результатом стала некая смесь зрелости и инфантильности.

– Это и есть то самое американское нахальство! – не унимался граф. – Я о нем слышал. Они называют его зрелостью и свободой. А на самом деле это не что иное, как скотское бесстыдство и дурные манеры!

Мистер Хэвишем снова глотнул портвейна. Он почти никогда не спорил со своим благородным покровителем – и особенно когда в благородной ноге его покровителя взыгрывала подагра. В такие дни лучше всего было просто оставить тему. Несколько мгновений длилось молчание. Прервал его мистер Хэвишем.

– У меня есть послание от миссис Эррол, – сообщил он.

– Не нужны мне ее послания! – рыкнул его сиятельство. – Чем меньше я буду о ней слышать, тем лучше.

– Оно достаточно важное, – заметил адвокат. – Она предпочла бы не принимать содержания, которое вы ей назначили.

Граф вскинулся в кресле.

– Что? – завопил он. – Что такое?

Мистер Хэвишем повторил свои слова.

– Она утверждает, что деньги ей не нужны и, раз вы не находитесь в дружеских отношениях…

– Дружеских! – взъярился милорд. – Еще чего вздумала! Мне сама мысль о ней отвратительна! Алчная крикливая американка! Ни за что не стану с ней встречаться!

–Милорд,– сказал мистер Хэвишем,– разве можно назвать ее алчной? Она ничего не просит. И отказывается от денег, которые вы предлагаете.

– Все это притворство! – отрезал благородный дворянин. – Она хочет умаслить меня, чтобы добиться встречи. Думает, я стану восхищаться ее гордостью. Ничего подобного! Это все та же американская независимость! Я не потерплю, чтобы она побиралась у парковых ворот. Она мать моего внука, она должна поддерживать репутацию нашего рода – и она будет ее поддерживать. Деньги ей взять придется, хочет она того или нет!

– Но она не станет их тратить, – сказал мистер Хэвишем.

– Мне все равно, станет или нет! – выплюнул милорд. – Деньги у нее будут. Она не сможет рассказывать людям, что живет как нищенка, потому что я ничего для нее не сделал! Я не дам ей внушить мальчишке, будто я негодяй! Наверняка она уже заронила в его мысли отраву, настроила против меня!

– Вовсе нет, – сказал мистер Хэвишем. – И у меня есть для вас еще одно сообщение, которое докажет, что это не так.

– Ничего не желаю слышать! – прохрипел граф, запыхавшись от гнева, распаленной гордыни и боли.

Но мистер Хэвишем продолжал:

– Она просит вас проследить, чтобы лорд Фаунтлерой не услышал ничего, что натолкнет его на мысль, будто вы их разлучаете из-за предубеждения против нее. Мальчик очень ее любит, и она убеждена, что это воздвигло бы между вами стену. Она считает, что он этого не поймет, но, возможно, станет бояться вас – как минимум это помешает ему проникнуться к вам теплыми чувствами. Миссис Эррол сказала сыну, что он слишком мал, чтобы понять причину, но узнает ее, когда подрастет. Она хочет, чтобы никакая тень не омрачила ваше знакомство.

Граф откинулся на спинку кресла. Его грозные глубоко посаженные стариковские глаза ярко блеснули под мохнатыми бровями.

– Вот как! – сказал он, по-прежнему тяжело дыша. – Неужели? Выходит, мать ему ничего не сказала?

– Ни единого слова, милорд, – спокойно произнес адвокат. – В этом я могу вас уверить. Ребенок готов считать вас самым добрым и любящим из дедов. Ему не говорили ничего, абсолютно ничего такого, что заставило бы его усомниться в вашем совершенстве. И, поскольку в Нью-Йорке я в мельчайших деталях исполнял ваши инструкции, он видит в вас истинное воплощение щедрости.

– В самом деле?

– Даю вам слово чести, – сказал мистер Хэвишем, – что впечатление лорда Фаунтлероя о вас будет полностью зависеть от вашего поведения. И если вы простите мне эту вольность, осмелюсь высказать предположение, что вы добьетесь с ним большего успеха, если воздержитесь от неодобрительных высказываний о его матери.

– Пф! – воскликнул граф. – Мальчишке всего семь лет!

– Эти семь лет он провел с матерью, – парировал мистер Хэвишем, – и любит ее всей душой.

5

Лишь вечером следующего дня карета с маленьким лордом Фаунтлероем и мистером Хэвишемом отправилась в путь по длинной аллее, ведущей к замку. Граф распорядился, чтобы его внук прибыл к ужину, а еще он по какой-то ему одному известной причине велел, чтобы мальчика прислали в комнату, где он намеревался его принять, одного. Пока экипаж катился по аллее, лорд Фаунтлерой сидел, удобно откинувшись на мягкие подушки, и с чрезвычайным интересом обдумывал предстоящую встречу. На самом деле любопытство в нем вызывало абсолютно все, что ни попадалось на глаза: карета с крупными ухоженными лошадьми, поблескивающая упряжь, высокие кучер и лакей в роскошных ливреях. Особенно его интересовало изображение венца на двери экипажа – он даже завязал знакомство с лакеем, надеясь выяснить, что оно означает.

Когда карета поравнялась с главными воротами парка, Седрик выглянул в окно, чтобы хорошенько рассмотреть огромных каменных львов, украшавших въезд. Ворота открыла дородная румяная женщина, которая вышла из очаровательного маленького домика, увитого плющом. С крыльца сбежали двое детей и остановились, глядя широко распахнутыми круглыми глазами на маленького мальчика в карете, который, в свою очередь, тоже смотрел на них. Их мать с улыбкой сделала реверанс, и дети – две маленькие девочки – по ее знаку тоже неловко присели.