Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 8)

С самого начала изменения были невероятно быстры, каждое изображение, двигающееся или неподвижное, уступало место другому, прежде чем все их основные свойства удавалось четко различить. В нескольких картинах возникали движущиеся фигуры, но они появлялись и исчезали так быстро, что мало чем отличались от бешено вращающихся пятнышек, появляющихся на экране плохо настроенного телевизора.

Но теперь изображения не только быстро двигались, они менялись вместе, вместе приходили и уходили. Они порождали чудовищные искажения: тени, по форме напоминающие гигантских животных, огромные каменные лица, подвешенные над бездной, длинные ряды зазубренных камней, идущие параллельно бушующему морю, высокие волны, скрытые пеной.

Потом воцарилась белизна, почти такая же ослепительная, как свет, который кружился вокруг Дормана в тусклом, полузабытом мире так много миллионов ударов сердца назад; Дэвиду казалось, что если он когда–нибудь вернется туда, то будет старым, согнутым и ужасно ослабевшим; он будет ковылять с тросточкой или цепляться за руку какого–нибудь жалостливого незнакомца, который спас его от забвения, хотя было бы намного лучше, если бы ему позволили умереть.

Белизна не исчезла. Она расширилась и стала еще ярче, и Дорман услышал голос, который о чем–то умолял его. И еще его дергали за руку.

Дорогой, мы где–то на берегу. Ты поранишься, если будешь и дальше ворочаться из стороны в сторону. Мы, должно быть, спаслись.

На мгновенье настала тишина. Затем голос продолжил, как будто произошедшее произвело такой большой эффект на Джоан у него не было никаких сомнений,

что говорила его спутница и она могла произносить лишь отрывочные реплики.

— Вращение остановилось. Я… я не отключилась. Но это было то же самое, как будто я отключилась. Меня могли спасти с другой лодки, затащить прямо через борт; я бы ничего не узнала. Я, казалось, была где–то еще, далеко, и все менялось вокруг меня.

Волнение Джоан, казалось, внезапно усилилось:

— Ты слышишь, что я говорю? Ох, дорогой, попытайся. Ты должен попытаться.

Дорман открыл глаза. Поначалу он различал только смутные очертания лица Джоан, нависшего над ним. Затем ее темные волосы, спутанными прядями покрывшие лоб, резко выделились на фоне нечеткого изображения, и когда ее черты стали отчетливее, Дэвид понял, что головокружение отступает, и он может рискнуть и попытаться сесть.

Он тут же поднялся, удивленный собственной решимостью, и обнял Джоан. Он притянул ее поближе и сжал на мгновенье в крепком объятии, ничего не говоря, удовлетворяясь просто тем, что он может обнять ее. Он понятия не имел, где находится, за исключением того, что под ним снова твердая земля; он не знал, сколько новых опасностей могут возникнуть в ближайшие минуты, заставив их почувствовать, что они получили лишь кратковременную передышку. Может быть, даже огромный зверь не исчез окончательно, не скрылся в водах залива, когда свет кружил над ними.

Дорману было достаточно уже того, что Джоан не ушла на дно, что она не потеряна для него навсегда. Прижимая ее ближе, Дэвид мог сохранить — и сохранял — это мгновение навечно. Он знал, что некоторые люди, которые гордились своей рациональностью, с трудом могли бы поверить, что один миг мог вместить в себя все время. Но Дорман всегда считал, что вечность никак не связана с длительностью во времени и пространстве, а если это значило, что он иррационален — обвинение было бы справедливым.

Джоан сильно дрожала, но она вовсе не выглядела как женщина, которая чуть не утонула и чудесным образом выбралась из воды. Волосы, упавшие ей на лицо и прижавшиеся сейчас ко лбу Дормана, не казались влажными, а ее тонкая одежда на ощупь была совершенно сухой. Одежда туго облегала ее тело, но его ладони не чувствовали влаги, когда касались ткани.

Его собственная одежда также не была влажной, как он быстро обнаружил, когда одной рукой провел по своей пляжной куртке, а затем по шортам цвета хаки.

Что это могло значить? Неужели изображения, которые мелькали у него перед глазами, каждое в отдельной рамке, сменялись медленнее, чем он думал? Или же Джоан была права, решив, что их спасла другая лодка и что тяжелое испытание, которое им удалось пережить, заставило их забыть, как они добрались до лодки и что случилось потом. Возможно, они пробыли без сознания несколько часов. Возможно…

Джоан сказала, что они на пляже, но нигде не было никаких признаков воды и, хотя его зрение все еще оставалось ненадежным — оно прояснилось лишь на мгновенье, — Дэвид был почти уверен, что они окружены мерцающими просторами белизны. Казалось, она тянулась на мили во всех направлениях.

Где они? Что с ними случилось?

Джоан, сжавшись в его объятиях, призналась, что солгала ему.

Я не хотела тебя тревожить! — выдохнула она. — Но мы не в заливе. Дорогой, посмотри… оглянись вокруг. Нет ничего кроме снега и льда… замороженная равнина.

Его зрение снова становилось четче и о деть, что ее слова — чистая правда. Он сидел неподвижно, осколки льда касались его спины, такие же холодные и такие же острые, как полупрозрачная наледь, свисавшая с голых ветвей деревьев, выглядевших так, как будто они перестали расти, достигнув высоты в шесть или семь футов.

Глава 4

Везде, куда бы ни падал взгляд Дормана, были большие снежные заносы, а на огромном расстоянии возвышалась стена изо льда, растянувшаяся на половину всей равнины; валуны в ее основании казались такими большими, что он мог бы перепутать их с маленькими холмами, если бы они не отличались такой своеобразной формой. Некоторые из них имели вид почти что монолитов, а другие были такими же круглыми и гладкими, как отполированные волнами камешки на пляже, о котором Дорман почти забыл — он забыл, что за безрассудство приходится платить, когда человек, несущий ответственность не только за себя, рискует жизнью.

Он еще не умер и не хотел умирать. Но если бы он мог таким образом избавить Джоан от мучительных мыслей, которые должны были проноситься у нее в голове в тот момент, он охотно пошел бы на смерть.

Будет ли хорошо, подумал он с внезапной решимостью, если сейчас вернуться к началу? Не обратно в джунгли и на пляж — даже его детство теперь казалось не таким далеким — но к тому моменту, когда нормальный мир исчез, а странный свет заструился над ними? Джоан в море, цепляется за плавающую холщовую сумку, выбрасывает свою свободную руку в отчаянном жесте и чудовище… чудовище…

А если что–то сотрясло основы времени и пространства? Что если огромный зверь слишком массивного объема, слишком высокого роста существовал в одном мире со всем прочим — с обычными животными и растениями, деревьями и скалами? Что если перенести его назад во времени или перебросить через некоторое невероятное пространство, потому что он не имеет права быть там, где он есть.

и если бы разрушение привело к таким катастрофическим последствиям, что они смирились с этим, посреди какого–то огромного всплеска неестественного света.

Как безумно было верить в это — и даже думать об этом?

Достаточно безумно, несомненно. Опасная мания… и он бы решительно выбросил такие мысли из головы, даже если бы не слышал просьб Джоан.

Она не могла знать, о чем он на самом деле думает. Он был уверен в этом. Но она старалась, как могла, удержаться на пути, ведущем назад к здравомыслию, убедить его, что должно быть некое логическое объяснение всего произошедшего.

Он знал, что ему придется отвергнуть почти все, что она сказала, просто потому, что не было никакой возможности объяснить, что произошло, и устоять в холодном свете разума. Но несмотря на это, он был благодарен. Почему–то было нечто утешительное в простом осознании: она разделяет его убеждения, и намного лучше говорить об этом, чем хранить молчание.

— Это означает, что мы были спасены, — сказала она. — Я не солгала тебе, Дэвид. Ты полагаешь… мы отключились и оставались без сознания очень долгое время. А они… ну, посадили нас на самолет, чтобы быстрее доставить нас в больницу. Но самолет сбился со своего курса и попал в аварию…

— Где, Джоан? На дальнем севере? Это должно было бы означать, что пилот исчез и бросил нас здесь, на этом выступе скалы, замерзать до смерти. Я задумался об этом на какой–то короткий момент. Но это уже совсем невероятно. Конечно, ты должна понимать…

— Но почему это так безумно? Он мог уйти, чтобы позвать на помощь.

— В этой замороженной пустыне? Как ты думаешь, какие у него шансы? И где самолет?

— Может, он упал недалеко отсюда. А мы вместе боролись, втроем, пока мы снова не потеряли сознание. Я имею в виду, мы могли очнуться на короткое время, и не сохранить воспоминаний о том, как мы, шатаясь, шли сквозь снег. Почему такого не могло быть? Если мы были в полубреду…

— Я скажу тебе почему, — сказал Дорман. — Ты упускаешь из виду кое–что крайне важное, практически исключающее такую возможность. Ты говоришь, что мы потеряли сознание в заливе, были подняты на борт лодки без нашего ведома, спаслись после крушения самолета в полусознательном состоянии и снова отключились после долгих блужданий по снегу. Если бы это случилось, шансы на то, что мы оба снова пришли в сознание почти в одно и тоже время — около тысячи к одному.

— Есть кое–что еще, — сказал он, увидев, что она качает головой, упорно отрицая, как будто отказываясь поверить, что шансы могут быть так высоки. — Я плыл к тебе и как раз добрался до тебя, когда свет закружился над нами. На самом деле я не потерял сознание. Случилось что–то, не похожее на потерю сознания. Я никогда не испытывал ничего подобного…