Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 10)

— Как он выглядит?

— Большой, крепкого телосложения, примерно моего возраста. В нем нет ничего необычного — кроме того, что я не могу разглядеть черты его лица.

— Тогда откуда ты знаешь, что он примерно твоего возраста?

Это был глупый вопрос, банальный, неважный, и Дорман знал: только напряжение, в котором она находилась, заставило ее заговорить об этом.

— Просто у меня сложилось такое впечатление, — сказал он. — На самом деле для этого нет оснований. Молодой или старый, он может быть недружелюбным… опасным. Он может…

Дорман резко остановился и посмотрел на нее со странным выражением в глазах.

Без меховой одежды мы замерзнем до смерти через два или три часа, — сказал он. — Этот человек носит меховую одежду и это должно означать, что он знает, где мы можем взять еще меха. Но если он враждебен и откажется помочь нам… — Дорман заколебался, надеясь, что может не продолжать.

— Я знаю, что тебе придется сделать, — сказала Джоан, избавляя его от этой необходимости. — Либо его жизнь, либо наши…

— Только если он откажется нам помогать, — сказал Дорман. — Если мне придется убить его, чтобы выжить, я сделаю это. По крайней мере, попытаюсь. Он может убить меня. Ты понимаешь? То, что я говорю, шокирует

тебя?

— Должно быть, — сказала Джоан, — если бы тебе пришлось принимать такое решение в другое время, в другом месте. Но не здесь, Дэвид, не в этой ужасной пустоши, о которой мы ничего не знаем. Мы не знаем, каким диким, первобытным, жестоким он может быть. Хорошо — если он, в самом деле, не нападет на тебя, я полагаю, он не имеет права отказать нам в помощи, независимо от того, какой он бесчувственный. Но если он окажется опасным и тебе придется… Теперь это меня не шокирует, Дэвид.

— Если это заставит тебя чувствовать лучше… — сказал Дорман. — Может быть, мне удастся убедить его помочь нам, если я одержу победу в поединке…

Джоан покачала головой.

— Этого не будет, Дэвид. Либо его жизнь, либо наши — если он откажется сказать нам, где мы можем добыть себе теплую одежду. Не спрашивай меня, откуда я знаю. Мы оба знаем это, иначе мы не говорили бы так.

Дорман больше ничего не сказал. Было достаточно правды в ее словах — и он осознал, что не стоит сбрасывать со счетов ее мнение и пытаться спорить с ее интуицией.

Он поцеловал ее, прежде чем спустился с уступа, снова крепко обнял на мгновенье, поцеловал ее волосы, губы и глаза.

— Я только что выиграла поединок битву с собой, Дэ вид, — сказала она. — Я просить тебя просто остаться

здесь и позволить мужчине идти своей дорогой. Я бы лучше замерзла до смерти с тобой, чем осталась бы одна. Тогда я подумала, насколько лучше бы было, если бы ни один из нас не умер…

— Я бы не стал тебя слушать, — сказал он.

— Я тоже это знала, конечно. И это помогло мне примериться с моим разумом.

— Я вернусь, — сказал Дорман. — Не выходи из–за валуна. Я не хочу, чтобы он тебя видел.

— Хорошо, дорогой. Но будь осторожен…

Дорману потребовалось всего мгновенье, чтобы перебраться от уступа к валуну, обойти его и выйти на замерзшую равнину. Как только Дэвид оказался в нескольких футах от валуна, он наклонился и поднял один из многочисленных больших и круглых камней, лежавших у основания огромной глыбы.

Глава 5

Когда Дорман двинулся по ледяной равнине, он мог рассчитывать только на силу своих рук и на тяжелый камень, если ему придется сражаться; легко было рассуждать о том, что все легенды на его стороне.

Все героические мифы, все рассказы о подвигах с незапамятных времен воздавали должное мужчинам, которые храбро сражаются за свою жизнь, вооруженные только грубым оружием или вообще без оружия. Вовсе обязательно быть великаном–убийцей, чтобы противостоять Голиафу, как противостоял прославленный тезка Дэвида Дормана. Одно уже то, что Дэвид даже не носил пращи и ничего не знал об особенностях своего противника — каким бы бесконечно хитрым и безжалостным тот ни оказался — уже давало ему право думать, что стал славным продолжателем древней традиции.

Но он не испытал никакого удовлетворения от этой мысли, вовсе никакого. Как он мог быть уверен, что человек, которого ему, вероятно, удастся одолеть в рукопашном бою — если случится чудо — не носит при себе оружие. Вполне возможно, что это не сильный и смелый мужчина, а какой–то бедный, перепутанный нищий, лишенный каких–либо примечательных качеств, в том числе и добрых чувств, отличающих истинных самаритян. Означает ли это, что неведомый человек заслужил, чтобы на него напали и убили?

Отказать в помощи напутанным чужакам, даже зная, что незнакомцы могут умереть — это, безусловно, не слишком хорошо. Но это, в самом деле, не преступление; вряд ли следовало за такое карать смертью.

Дорману потребовалось приложить усилие воли, чтобы выбросить подобные мысли из головы. Ему было необходимо напомнить себе, что он будет бороться за нечто большее, чем его собственное выживание; он будет отстаивать жизнь Джоан, так же, как свою, а на другой чаше весов будет жизнь неизвестного человека, который, если он окажется презренным и жестоким, просто лишится права на жизнь.

Это, конечно, выходило за рамки спора. И иногда о таких вещах совсем не обязательно думать — просто нужно действовать. Необходимо забыть, что у тебя есть совесть, чтобы избежать губительных колебаний.

У человека есть врожденный инстинкт самосохранения, как сказала Джоан. И это, вероятно, так и будет продолжаться, пока звезды не упадут с неба.

Он прошел треть пути по направлению к движущейся фигуре и остановился на мгновенье, чтобы еще раз поднести бинокль к глазам и посмотреть вдаль. Человек, казалось, приближался очень медленно. Он пробирался через то, что казалось необычайно массивным сугробом, и останавливался время от времени, чтобы наклониться и очистить пространство перед собой широкими взмахами рук.

Дорман не мог точно определить, в каком направлении он двигался, потому что один раз человек вернулся и пошел снова под углом к прежнему пути, который он, казалось, избрал минутой раньше.

Рядом с ним виднелось несколько неровностей ландшафта, которые могли обеспечить убежище, в том числе три огромных, покрытых снегом валуна и то, что представлялось длинным каменным строением с неровными, словно обломанными краями. Его вершина выступала над поверхностью льда, как колючки гигантского дикобраза, позолоченные солнцем, и в основании сооружения, которое не полностью скрывал лед, виднелись глубокие щели, из которых исходило тусклое мерцание. Казалось, солнечный свет разбился на ряд крошечных огоньков, танцующих в глубинах расщелин, в которых в противном случае царила бы непроглядная тьма.

Было что–то странное и мрачно угрожающее в строении, которое при обычных обстоятельствах вызвало бы у Дормана любопытство и заставило бы исследовать объект с близкого расстояния. Но сейчас все внимание Дэвида было приковано к закутанному в мех человеку.

Дорман был совершенно уверен, что человек двигался к какой–то цели, которая была крайне важна для него, цели, которая была, очевидно, скрыта от глаз резким подъемом равнины в ста футах или около того от места, где мужчина упорно работал.

Он как будто призадумался на мгновенье, решая, как лучше продолжить работу; возможно, все дело в том, что его продвижение затрудняли каменное строение и массивные сугробы. Но сейчас мужчина двигался мимо постройки неуклонно, не просто направляясь к высокому склону, а продвигаясь прямо к некой точке на возвышенности с непреклонной решимостью. Именно такую решимость, сказал себе Дорман, следует проявить и ему — как можно скорее.

Он опустил бинокль и снова начал приближаться к мужчине, крепко сжимая камень. По крайней мере, это было оружие, но он не заблуждался: оно не будет иметь никакого значения в том случае, если у одетого в мех человека есть ружье или пистолет.

Огнестрельное оружие? Возможно ли это, если Джоан права и они на самом деле вернулись в ледниковый период? Нет и еще раз нет — если она была права, конечно. Но как он может быть уверен в чем–либо, когда в один миг он бултыхался в заливе, а в следующий момент или почти тотчас же — брел по ледяной равнине в своей пляжной куртке, которая осталась совершенно сухой?

Если они оказались далеко в прошлом, разве они могли так скоро натолкнуться на другого человека? Разве все антропологи не сходятся на том, что в далеком прошлом все население земли не превышало полумиллиона мужчин, женщин и детей? Сто тысяч — наиболее вероятная цифра. Наиболее вероятная.

Ему понравились эти слова, и он повторил их. Нигде нет безопасности, но если бесплодная пустыня, которая простиралась перед ним, была густо населена — где–то там, за холмом, к которому брел закутанный в меха мужчина — тогда коэффициент безопасности значительно снизится. Дэвид был в этом уверен, как не был уверен ни в чем другом.

С ростом человеческого населения возрастал и уровень насилия, и даже в доядерный век ему страшно было представить разрушения, которые могли вызвать огромные скопища дикарей ледникового периода, объединенных в племена, беспощадные в своей свирепости.

Они оказались бы в большей безопасности в мире, откуда полностью исчезли люди, если бы находились в полном одиночестве посреди ужасного опустошения — последние мужчина и женщина на Земле. Безусловно, лучше замерзнуть насмерть, чем умереть от каменного топора, брошенного врагом, или поджариться на медленном огне, чувствуя, как исчезает надежда на спасение.